@www
www
10 Feb 2017
www

Вообще надо бы запилить список книг «$branch done right». Может, есть уже что готовое?

www
16 Jan 2017
www

Таки не дропнул Ширяева и читаю дальше. В принципе, если пропускать нерешабельные задачи, то даже жить можно. И оно, вероятно, лучше прочих intro-level книг по теорверу, что я видел раньше (и лучше какого-нибудь Sheldon Ross'а по части изложения, но его я почитаю отдельно когда-нибудь потом ради задачек).

Отдельно доставляют опечатки, которые, ну, очень частые. Вот, например, в двух задачах подряд:


Если во второй задаче опечатка просто стилистическая (ну и бесконечные пространства пока не вводились, поэтому непонятно, как лучше доказывать — то ли предельным переходом, то ли показать, что на конечном множестве событий только конечное число B_i будет непустым для выполнения условия, и тогда всё очевидно, но это костыли какие-то и вообще не самый тривиальный для аккуратного доказательства факт, ИМХО), то в первой задаче в знаменателе справа очевидно неправильное выражение.

Или вот, чуть позже, определяется матожидание, свойства матожидания, линейность там, дистрибутивность всякая, неравенство Коши, и потом хоп, хуяк, дифференцируем матожидание:

. ИМХО такие вещи заслуживают отдельного пункта с обоснованием (или хотя бы слов «легко видеть из определения, что дифференцирование корректно», а то иначе сидишь и чешешь репу), учитывая, что куда более тривиальные вещи отдельно описываются.

www
31 Dec 2016
www

Зашел в Best Buy потыкать в Pixel XL, у них его нет. Приехал в Google Pop-up, думал, что это магазин, потыкал там в Pixel XL, прикольно, захотел купить, а они там не продаются, тупо смотреть можно (интересно, зачем?). На оффсайте гугла шиппинг в течение 2-3 недель.

В итоге на обратном пути заехал к ремонтникам, которые мне за 40 баксов и 15 минут заменили кнопку включения. Буду дальше со своим SGS IV ходить.

www
04 Nov 2016
www

[04:56] <> set private off
[04:56]<Point>
Профиль обновлён.
[05:00]<> set deny_anonymous off
[05:00]<Point>
Профиль обновлён.

Ничерта не работает. Так и показывает "403 Пользователь www ограничил доступ к своему блогу."

www
04 Nov 2016
www

Пользователь www ограничил доступ к своему блогу.

Ничего я не ограничивал.

www
18 Sep 2016
www

Склонность к принятию идиотских волевых решений преследовала меня с раннего детства. Ещё в пять лет, отлично зная, что использование режущей силы ножниц против провода включённого электроприбора ведёт к эпическим последствиям, включая неприятные удары током и ещё менее приятные просветительские беседы, всё-таки принял волевое решение и произвёл демонстрацию (самому себе) своей правоты в данном вопросе. Экспериментально подтвердив своё предположение я столкнулся с парадоксом, который до сих пор не могу разрешить, но об этом в другой раз. Сейчас же о волевых решениях, коих в моей жизни было немало.

— Жалкие казуалы предпочитают идти по накатанной дороге. Этим они неотличимы от люмпен-пролетариата. Собственно разница между первыми и вторыми в том, что им накатывали разные дороги. Легко быть интеллигентом в интеллигентной семье, легко быть гопником в спальном районе окраины, а вот преодолеть фатум, перешагнуть бордюр в Питере (или поребрик в Москве) — это удел революционера!

Примерно с такими словами я отсчитывал пачки галоперидола в пластиковый пакетик с цветами. Нас с Рыськой пригласили на панковский день рождения. И так вышло, что под рукой была нычка с галоперидолом. В дурке я уже видел как этот эйфорический стимулятор1 приводит людей в возвышенное состояние, и прекрасно знал, что спонтанные участники пенных вечеринок не должны пользоваться этой дрянью. И Рысь, тащемта, тоже знала. И всячески убездала меня не принимать участие в неиллюзорно самоубийственной дегустации сего лакомства для казуально-неполноценных. Я был убедительнее.

Всего с собой было взято 60 таблеток в 6-ти пластинках. Это количество было обусловлено не жадностью, а встроенной в Рыську кнопкой «СТОП», которая неиллюзорно уже не раз и не два спасала жизнь многим в той тусе. Впрочем, будь таблеток поменьше тот бёздник был бы немного праздничнее.

Именинник относился к тому типу людей, которые кайфуют от похмелья, отходников и прочих последствий. Ему остро требовалась порция концентрированного «плохо», чтобы ощущать своё «хорошо». Так бывает. Не уверен, что это лечится. Так вот, сей персонаж уже не раз и не два использовал в данных целях галоперидол, но делал это в гордом одиночестве, небезосновательно считая, что окружающему его быдлу не понять всей прелести возвышенного страдания, привносимого в скучную серую жизнь богемного питерского дизайнера карательным психиатрическим средством. Однако, в свой день рождения он решил поделиться с избранным кругом приглашённых своим глубинным кайфом. Изначально предполагалось, что каждому присутствующему выделят по паре таблеток, чтобы они причастились, после чего все тихо и мирно предадутся химической депрессии. Через день два, когда окончательно попустит всех, можно будет вдруг осознать, что любой, даже самый беспросветный пиздец (а галоперидол это и есть беспросветный пиздец) заканчивается. Поучительный биохимический коан. Притча на дофаминовых рецепторах.

В общем, уже идя туда я принял волевое решение принять участие в карусели депрессии, поэтому, когда правила стали постепенно меняться был мысленного готов принять худшее. И худшее таки было принято. Почему-то простой процесс химического самобичевания быстро превратился в типичную панковскую игру «колёсики». Лайт версию оных. В общем, когда все съели по пять колёс галоперидола, Санчес, обуреваемый жадностью, таки прекратил растрату праздничных ништяков. За отсутствием оных туса потихоньку рассосалась. Мы с Рыськой пошли домой. По пути толком ничего не происходило. Шли мы по прямой. Правда вместо 15-ти минут два часа и воспоминания о пути у обоих не сходятся, но это мелочи. Пришли же. Вопреки всему.

Весёлые истории начались на следующий день. Утренний звонок Санчеса донёс до нас славные новости — трое из участников галопати находятся в реанимации близлежащей больницы. Не будь мы участниками сего мероприятия, мы бы даже заволновались о них, но нам было всё равно. Дело в том, что всю ночь мы не спали. Мы вкушали первый ударный приход пиздеца. Любое принятое решение приносило страдание. Если ты сидишь, то уже через минуту ты понимаешь, что сидеть — это реально пиздец. Хуже сидеть нет ничего, надо прилечь. Через минуту ты понимаешь, что прилечь, это как сидеть, только ещё хуже. Лучше походить... Нет, не лучше. Постепенно страдание (а это было именно оно) становится настолько неотъемлемой частью личности, что ты хочешь избавиться от своей личности. К утру мы представляли из себя печальное зрелище. Усталые, злые и апатичные, мы покачивались в полусидячем положении. Мысли о смерти не возникало, так как мыслить — это как сидеть, только ещё хуже. Где-то в середине ночи мы пытались проблеваться, но ... Галоперидол противорвотное. Его так просто не выблюешь. Даже с посторонней помощью. Сам факт того, что я взял телефон кажется мне заоблачным подвигом, в лучших традициях стоиков и спартанцев. Однако есть объяснение проще — звук мобильника был примерно как одновременно сидеть и мыслить. И даже хуже. А вот новость о том, что три человека сейчас находятся в больнице была никак. И нам, и Санчесу. Зачем он звонил?

К вечеру из реанимации один участник вечеринки переместился в психиатрию, а двоих других забрали родители домой. Об этом нам опять зачем-то сообщил Санчес. К тому времени мы с трудом освоились с навыками питья воды. и мочеиспускания. Чтобы вы понимали — пить воду, это пиздец, как если ты сидишь и думаешь, и при этом ещё звонит телефон, а вот ссать, это как говорить по телефону сидя. То есть пиздец и то и другое, но есть нюансы. Незначительные. Поспать по прежнему не удалось даже получаса. Спать, это как ссать и пить, только при этом ещё и думать. И сидеть. Я серьёзно. Спать и лежать, это вообще пиздец. Закрываешь глаза, а там непрерывное лежать, которое сильно хуже чем сидеть. И с каждым мгновением ещё хуже и хуже. На исходе этих суток мы осознали, что пиздецовость растёт со временем, и единственный способ избежать окончательного пиздеца — чередование действий. Походил — посиди. Посидел — попей. Попил — сходи поссать. Поссал — посиди. Прикосновение к другому человеку или еда вообще не допускались. Мы пару раз попробовали, крощ, это как ходить в степени сидеть в степени пить в степени ссать. Не надо. Вот можно допустить многое в этой жизни, главное, без обнимашек под галдой.

На утро вторых суток легче не стало. К пиздецу добавилась головная боль от бессонницы. Дело было летом, лето было тёплым, а вот горячей воды не было, поэтому к головной боли добавились ещё нотки аромата немытого тела. Первая же попытка исправить сей физиологический момент имеющимися средствами быстра привела нас к мысли, что умывание в ледяной воде сильно хуже одновременного сна, еды и мыслительного процесса. Кипячение воды в кастрюльке могло бы нам помочь, но общая слабость и нарушения координации как бы намекали нам на вероятность ожогов. А с ожогами мы столкнулись при попытке закурить... В общем, под галоперидолом ожоги лучше не получать. Это уже нельзя описать никакими сравнениями. Правда часам к десяти Рысь вдруг вспомнила, что у неё в доме стоит колонка для горячей воды, так что к полудню мы были более менее умыты. Это очень сильно нам помогло впоследствии.

Да, сыченята, многие думают, что мыться с тянкой в одной ванной это типа романтично. Это действительно так! Но не под галоперидолом. То глубокое и невыразимое отвращение друг к другу, которым мы пропитались в тот день проходило больше месяца. Точнее так, оно уменьшалось до того состояния, когда можно хоть как-то друг к другу прикоснуться. Про секс речи вообще не шло ещё месяца два, благо что приём галоперидола облегчает половую аскезу. Так вот, я не буду описывать процесс взаимной помывки не ради интриги, её-то как раз там и нет, а потому, что даже воспоминание об этом эпизоде вынуждает меня содрогаться. Вкратце — омерзительно всё.

Вопщем, умытые и ненавидящие друг друга, мы продолжили марафон бессмысленного страдания в комнате. Тёплая вода сняла головную боль, убрала запахи, уменьшила зуд кожи, поэтому мы смогли забрать чайник с кипячёной водой в комнату, где сидели полуголые на диване, тупо глядя в точку на стене. Время медленно шло. Мы то вставали, то ложились, ходили в туалет, пили воду, ходили, пили, сидели, лежали, пили, сидели, ходили в туалет, лежали... Так часа два. Пока мне не позвонила моя мама.

Некоторые поинтощиры уже видели мою маму. Она человек простой, жизнерадостный и очень конкретный. И звонила она по конкретному делу. Пришло время собирать смородину. Отказ не принимался. Будь я в адеквате, конечно, или хотя бы с похмелья, я бы нашёл, что возразить. Мама у меня не Гитлер и не Сталин. Она вообще звонила с просьбой о помощи, а не с приказом. Но под галоперидолом очень сложно сопротивляться чужой воле. Мама, конечно, не чужая, но волевая. И я стал собираться на дачу. Рыська может и хотела бы чего возразить, но созерцание стены слишком увлекло её.

Я с трудом собрался, и сел вышел на улицу. До того момента я глупо считал, что дно достигнута, предел концентрации пиздеца мне известен, и ничего нового я не узнаю. КАК ЖЕ Я ОШИБАЛСЯ!!! Люди, звуки, солнце, жара, духота, пыль. Я больше не боюсь христианского ада с тех пор. Кто был в летнем Питере под галдой смеётся в лицо ужасам из Данте. До тех пор, пока не дойдёт до метро.

Воспоминания о метро и электричке у меня нитевидные. Такой концентрации ужаса моя память не смогла вместить. Всё что я помню —  это кровь из носа на каждое открытие дверей. Помню свою красные руки. Какая-та мразь пыталсь меня убить, тряся чем-то белым перед лицом. Помню, что я перестал фокусироваться на чём-либо, что хочу кричать, но не могу. Помню вокзал, помню что чудом смог оплатить билет. Помню, как какие-то ублюдки маскируясь помощью пытались меня остановить. Помню как сел в электричкуи у меня случился припадок, но слава Техносатане в вагоне никого не было, а мочевой пузырь был пуст.

От платформы Тайцы я шёл до дачи по раскалённой пыльной дороге до дачи. Там километра три. Шёл я больше полутора часов. За это время я дважды ложился на дорогу, но не по свой воле, а по причине судорог. Возможно это были припадки. Я не помню. Помню, что было пиздец, как плохо. Я лучше бы перемыл отряд Рысек под галоперидолом, чем повторил тот номадический подвиг. На даче я был уже ближе к вечеру. Свой нездоровый вид объяснил проблемами с давлением (благо, что они у меня действительно были после травмы 2005-го года) и пошёл в куст. Собирать смородину.

Вы же знаете, почему смородина так называется? Да? Это от глагола «смердеть». И я уже говорил про реакцию даже на не очень сильные запахи.

Сбором смородины меня накрыло напрочь. Из-за выключившейся фокусировки гроздья ягод я искал на ощупь, из-за судорог 9/10 ягод попадали в ведро в виде пюре, а из-за запаха этот процесс был таким пиздецом, какого у меня ещё не было. Я уже отчётливо был готов на самые решительные меры, включая помощь квалифицированных специалистов. Точнее был почти готов. Я уже знал, что каждый третий обратившийся за квалифицированной помощью оказывается в психиатрии, а там мне могут дать галоперидол. Вот такая вот логика и спасла меня от развития нормальной сюжетной линии.

Видя мои мытарства мама заподозрила неладное. Памятуя о советах эпилептолога (а я уже стоял тогда на учёте) она решила помочь. Мы быстро свернулись, сели в машину (тогда ещё Оку) и поехали домой. По пути в аптеке мама взяла фенотропил, который рекомендовала принимать эпилептолог при ощущении приближающегося припадка. Первые два колеса сделали мои глаза видеть. Видя тенденцию мама рискнула и дала ещё два. Дальше меня оставили в моей комнате, а сами ушли спать.

Сам по себе феноторопил вещество странное. Его до сих пор любят ругать фуфломицином. Однако это не так. Это не фуфломицин. Он реально действует на нервную систему. Нет, это не панацея, это просто ещё одно вещество в нервной системе. И работать с ним надо осторожно. Но об этом я узнал только из инструкции, которая написана мелким шрифтом. А чтобы глаза смогли прочитать мелкий шрифт я съел ещё не то 8, не то 10 таблеток.

После 3-х суток пиздеца мне стало легче. Единственное, чего мне не хватало, так это сна. Но до приёма фенотропила в инструкции «молоты Тора заменяли известные буквы», а после приёма я узнал на себе, что это не просто стимулятор. Что это настолько стимулятор, что даже снимает действие снотворных. Даже сильных.


Всё закончилось хорошо. Через два дня я лёг спать. Ещё через три дня узник жёлтого дома сбежал из узилища, не без помощи Санчеса (вроде, я не уверен), а ещё через три недели пошли грибы. Но это уже совсем другая история

  1. Сарказм. 

www
03 Jul 2016
www

Починил #oozhuj, почитав исходники ядра с ченджлогами и заменив в интеловском модуле вызов get_user_pages на get_user_pages_remote.

Я у мамы лайнэкс кэрнэл хэккэр.

www
15 Jun 2016
www

0xd34df00d, я тебе сырцов почитать принёс
https://clickhouse.yandex
https://github.com/yandex/ClickHouse

www
07 Jun 2016
www

Отображение времени постов и комментариев при передаче через xmpp.

www
07 Jun 2016
www

Мне лень логиниться в веб.
Как смотреть через жабер время написания поста и коммента?

www
20 Apr 2016
www

Как и обещал, пилю инструкцию для чайников и тупых (меня) о том как же ходить на Интересные Сайты™ в обход блокировок.
За советы и поддержку хочется поблагодарить Radjah, 1010101 и пивоваренную компанию Jaws.

Итак, нам нужен настроенный openvpn (я себе его поднимал ради i2p и далее по тексту http://bnw.im/u/hirthwork/t/i2p), но сейчас мы обсуждаем как же Каспарова и Вербицким читать, так что на скрытносети не отвлекаемся и начинаем ваять на впске:
1. В /etc/sysctl.conf выставляем net.ipv4.ip_forward = 1 и делаем sysctl -p
2. iptables -A POSTROUTING -t nat -s 10.100.0.0/255.255.255.240 -j MASQUERADE
3. iptables -A FORWARD -p tcp -s 10.0.0.0/24 -d 0.0.0.0/0 -j ACCEPT
База готова. Теперь, чтобы завернуть весь трафик через vpn достаточно в openvpn.conf прописать: push "redirect-gateway def1 bypass-dhcp bypass-dns". Всё, перезапускаем openvpn, переподключаемся клиентом, наслаждаемся всем интернетом завёрнутым через впску.

Но, это половина истории. Я весь трафик заворачивать через загнивающую Европу не хочу, а хочу заворачивать только трафик на определённые сайты. Прописывать статический список роутов — тоже не по пацански. На выручку приходит директива client-config-dir. Как она работает, прочитаете в man'е, но можно просто добавить в openvpn.conf строчку client-config-dir /etc/openvpn/routes
Также в /etc/cron.hourly/ создаём исполняемый файл с таким вот содержимым:

#!/bin/sh
set -e
tmpfile=$(mktemp --suffix=.routes)
trap "rm -f $tmpfile" EXIT

for host in grani.ru lurkmore.to rutracker.org lj.rossia.org kasparov.ru zapretno.info
do
    getent ahostsv4 $host|cut -d' ' -f1|sort -u|while read ip
    do
        echo 'push "route '$ip' 255.255.255.255"' >> $tmpfile
    done
done

if ! diff -q $tmpfile /etc/openvpn/routes/DEFAULT
then
    install -m0444 $tmpfile /etc/openvpn/routes/DEFAULT
fi

Список перечисленных Интересных Сайтов™ вы можете дополнять, изменять, переписывать и делиться с друзьями. Раз в час список роутов будет обновляться, а клиенты при (пере)подключении будут получать новые списки роутов. И, например, с айфона вы сможете погарцевать перед девчонками не только выходом в i2p, но и доступом к запретной литературе и торрентам.

www
17 Mar 2016
www

Запилите, пожалуйста, полное отображение отрекомендованного комментария (если сейчас рекомендуют коммент A, который является ответом на B, нет инфы о том, что это ответ на некоторый комментарий, и на какой именно).

www
08 Mar 2016
www

Вообще-то всё это началось в 2007-м, но об этом я узнал сильно позже. Для меня этот странный период жизни начался 12-го февраля 2008-го года со звонка незнакомого номера на мой тогдашний нокиафон, честно прикупленный с доходов от археологических раскопок. О них я уже писал, так что не буду заостряться. Вкратце: раскопки, больница (коротенькая паста о ней вам ещё грозит, во славу Нургла), мелкие подработки, много кинопоказов в ГЭЗ-21 (отчёты о некоторых вы можете найти в моём самиздатовском аккаунте, вместе с кучей разной степени посредственности стихов. Подсказывать не буду, ищущий да обрящет) и немного алкоголя, пополам с РКП (Российский КиберПортал). Ну, как немного... Изредка, не более 30 грамм спирта (в пересчёте) и не более двух поездок до Москвы в неделю на сходочки. В общем, жил я скучно. По моим меркам. А феврать — это вообще пиздец скучный месяц. Какое там достать чернил и плакать, хуюшки. Достать чего угодно (а это докризисный Питер вообще-то) и упиваться безысходностью. Я это и делал. Ну, подрабатывая приходящим админом в КОРПОРАЦИИ «КИРБИ» (тоже повод для коротенькой пасты). Курил много, да. И сигарет тоже, благо доходы позволяли. В общем, мне позвонили

— Эта, Рыжий? — Ворвался в моё ужо ехидный вопрос.
— 11 часов утра, блядь, кто ты?
— Меня зовут Митя, Маша сказала, что ты соображаешь в видео... Ну, есть предложение поработать.
— Когда, где, почём? — Корни. Это всё корни. Да, моя бабушка была еврейкой по материнской линии и цыганкой по отцовской.
— Давай пересечёмся, например сегодня. После трёх. У БДТ.
— Давай. Митя говоришь? — Мне хватало интеллигентности, чтобы не спросить где находится БДТ, благо пешком до него было минут 15. Позже, когда я научился срезать дворами через Гороховую это время сократилось до 12 минут.
— У проходной, это слева от центрального входа. Например в три.
— Ладно. До встречи.

Я повесил трубку и обратно вырубился на пару часов. Покурил. Буквально один косяк гидропонных бошек. Удивительно, что после этого, я вспомнил о договорённости. Или не удивительно. Не знаю. Я тогда упарывался по фильму 23, и Карл Кох, с его спонтанностью был мне особо приятен, как пример для подражания. В общем, в 15:00 я внезапно ощутил себя у памятника Джамбуле, то есть в минуте от пресловутого БДТ.

На проходной меня ждал белобрысый хайрастый металлюга в косухе. Он докуривал сигарету и явно собирался достать телефон, из чего я вывел, что возможно это тот самый Митя. И окликнул его. Митя провёл меня через турникет проходной, через гардероб персонала, через консъержа («Он со мной к Изотову»), поднялся на 2 этажа и ткнув пальцами в чёрную ткань на двери, открыл передо мной вход в мастерскую ради-кино-шумового цеха Большого Драмматического Театра имени Георгия Александровича Товстоногова. И я нихуя не понял всей чудовищности момента. Вот вообще нихуя. Просто вошёл внутрь. Снял шапку, кивнул еврейского вида детине у окна, кивнул злому волосатику на диване и скромно спросил «Что дальше?».

Волосатик на диване сидел по уши в КПК, что-то забивая что-то стилусом (позже я узнал, что он забивал объяснительную, которую он затем по блютусу кинул на компьютер заведующего РКШЦ, с которого этот листок был распечатан. Хайтек уровня 2008, не абы что) в белёсый экранчик. Детина у окна кивнул в ответ и представился Димой. Тут вдруг до меня дошло, что детина не мой ровесник, а вовсе даже мужичина за 30, и евреем его могут называть только другие евреи в синагоге, причём только самые смелые. Так я познакомился с яркой кометой питерской звукорежиссуры Дмитрием Михайловичем Баскиндом. Жить ему оставалось полтора года.

Скинув куртку и шапку, ответив на пяток «каверзных» (на самом деле реально каверзных) вопросов о видеопотоках, кодеках и порядке пинов на S-VIDEO разъёме я спокойно выдохнул. Да, я был немного накурен, но всё-таки осознавал, что это собеседование, а не беседа под Боба Марли, но увидев свою адекватность ситуации я лишился малейших опасений и расслабился.

— Сегодня Изотова пока нет, — тем временем вещал Дима, — так что сходите с Митькой на малую сцену. Ну, заодно пусть он пайку проверит.
— Ок, — коротко кивнул я, и согласно двинулся за металлистом. Мы прошли по коридору мимо стола для пинг-понга, поднялись ещё на этаж, прошли по коридору галёрки (о том, что это коридор галёрки я узнал уже в марте) в самый конец, после чего поднялись по металлической крутой лестнице. Там была маленькая комнатка, буквально 2 на 4 метра, с двумя окнами выходящими в зал малой сцены. Треть комнаты занимал комплекс из пульта и рэковой стойки, , ещё четверть занимали три больших стула и маленький столик, на котором лежала розетка удлинителя, смотанный паяльник на 40 Ватт, 5 пакетиков с XLR разъёмами, флакон плавиковой кислоты и конец от толстой бухты кабеля.

— Вот тебе схема, — Митя взял неприметную бумажку с пульта и протянул мне, — припаяй 3 папы на кабель.
— А припой? — возмутился я на такой дешёвый развод.
— Припой вот, — Митя достал из ящика стола полиэтиленовый цилиндр, внутри которого серела тонкая бухта классического ПОС (процентаж уже не помню, но вроде классический 61), — держи.

Я взял. Хули тут делать. Отмотал 15 сантиметров припоя, положил его рядом с концом кабеля, вскрыл пакетики с деталями XLRm, благо уже знал что такое «мама», а что такое «папа», разложил, детальки, и даже начал натягивать зажим на подкабель. Митя смотрел на это с одобрением. Единственное, что его возмутило, это отсутствие гофрорезинки. Я обычно паял без неё (и до сих пор не вижу в ней никакого смысла, кроме как эстетического), но раз тут просят резинку, что, ок. В целом-то я не против резинок. Ножа на столе не лежало, поэтому я достал свой, зачистил изоляшку, распушил экран, зачистил изоляшку на проводах, зажал примой губами... А чего я вам описываю процесс пайки канончиков? Кому надо — знают, кому не надо — тем не надо... В общем, успел я спаять 2 разъёма. Из 3-х. Третий разъём в том кабеле я спаял уже в 13-м году, понимая свой уход, осознавая, что это единственный способ закрыть гештальт. Но те 2 разъёма, что я припаял служили верой и правдой. Возможно именно это, плюс факт того, что я совершенно спокойно сверялся со схемой на каждой пайке, послужили моим проводником в мир того безумия, в котором я жил 5.5 лет.

Когда я примеривался к третьему разъёму, рация голосом Баскинда сообщила о появлении Изотова. О Изотове надо писать не пасту, а книгу. Вкратце — этого звукорежиссёра экспортировали. Он регулярно уезжал в загранку, просто потому, что какой-то там Питер Брук1 уговорил спонсоров оплатить приезд советского звукорежиссёра на полтора месяца для постановки звука в спектале. И вот этот легендарный дядька (я ещё об этом не знал, кстати), пришёл посмотреть на возможное пополнение.

Думаю стоит обратить внимание на статус. БДТ — это один из мировых театров. Спектакли Товстоногова (неизменно оформленные и скомпонованные по звуку Изотовым) были известны в театральной среде ВСЕГО МИРА. Кроме того БДТ до самой смерти Товстоногова был в авангарде технологии. Динамическая проекция (то, чем я занимался там) появилась в БДТ в 70-х, ещё на кинопроекторах, а в 89-м году Товстоногов приезжал в Гатчину в ЛИЯФ, чтобы ознакомится с возможностями голографии. Его идеи много лет спустя воплотил «Летающий цирк братьев Карамазовых». То, что Товстоногов хотел сделать на советской сцене при Гобачове сделали в Америке почти 10 лет спустя... Да, я работал в этом театре в период упадка, тем не менее на сцене БДТ шёл гениальный Фрейновский «Копенгаген» (спектакль для 0xd34df00d) и не менее гениальная «Мария Стюарт», Я сам делал видео для «Дона Карлоса», И чуть не словил красный фонарь золотой софит за «Квадратуру круга». Карощь БДТ не был мёртв... Я забегаю вперёд.

В общем, меня звал Изотов. Лысоватый усатый старик около 80-ти лет. То, как он меня взъебал по нюансам MPEG я уже никогда не смогу забыть. Он заставил меня вспомнить всё, от последовательности кадров (IBBPBBPBBPBBP)? До принципов формирования JPEG. Я серьёзно. И постоянно хуесосил меня за каждую ошибку. После часа собеседования я был на грани самоубийства. Но Изотов меня взял. Точнее великодушно согласился «принять это убожество в коллектив». Позже мне уже сказали, что лучше он он отзывался только о Баскинде.

6 марта 2008-го года я де юре устроился работать в БДТ.

А уже в конце апреля я выпустил свой первый спектакль (пока как звукоинженер). Это был скучный, но весьма понтовый высер Дитятковского «Парочка подержанных идеалов» по Ибсеновскому Росмерсхольму, который я до сих пор так и не могу прочитать. На спектакль приходило не более 100 человек, тем не менее какие-то бонусы Григорий Исаакович с него получил. Не от Дмитревской2, конечно. И это значило для меля пиздец как много.

Не, точканы, я всё понимаю, цинизм, превосходство, но когда ты лепишь микрофон на Басилашвили, всё-таки некоторое волнение испытываешь. Особенно после краткого экскурса в основы обсценной лексики, которой Олег Валерианович владеет возможно даже лучше, чем Алексей Плуцер-Сарно3. Обсценная лексика, на всякий случай, это то, что обычно запрещают говорить со сцены. Так вот, Басилашвили — умеет. Я серьёзно. Как-то Олег Валерианович... Хотя, чего я лижу? Басик, все его звали Басик. Так вот, как-то Басик при мне матерился 14 минут ни разу не повторив обороты. Понятно, что матерных слов в русском языке мало (в том же датском их на порядок больше), однако формируя обороты, Басик создавал целую матерную симфонию, услышав которую ты проникался эмоциональным зарядом. Как правило заряд был прост — «Зачем вы меня позвали, если то-то и то-то ещё не готово», но тем не менее, не смотря на раздражение Басик доносил этот заряд столь мягко, что какого-то конфликта не возникало. Уникальная способность, кстати. Ни у кого я не встречал столь доброго отношения к людям. Разве что Валера Дегтярь был сопоставим по уровню понимания. Но Валера не был столь виртуозен в мате. Увы. Впрочем, до того, чтобы назвать Валерия Александровича Валерой я дошёл только в октябре. А это чуть более позднее время

  1. Просто один из лучших режиссёров XX-го века 

  2. Театральный критик, легеда, ненавистница БДТ 

  3. Филолог, ключевая фигура арт-группы «Война», автор двухтомника (пока) «Словарь русского мата» 

www
08 Mar 2016
www

Впрочем, рассказывая о себе в той юдоли печали я несколько увлёкся. Да, недели массированного обследования были для меня весьма насыщенными в области внутренних переживаний, но стоит рассказать и том, что я видел за пределами 8-го отделения, о котором уже столько всего поведал.

По давней традиции отделения гендерно разделены. Более того они ещё и разнесены так, что даже на прогулках разнополые психи не пересекаются. Я понимаю из-за чего это — месяцы, а то и годы воздержания дают о себе знать даже через тонны антилибидантов внутри телесного гомеостаза. Симпатичным и молодым психам везёт больше в этом вопросе, насчёт симпатичных молодых психинь не могу ничего сказать точно, но скабрезные слухи о истеричках-нимфоманках скорее всего имеют какую-то почву. Впрочем, уходить в услужение к Эрато я не собираюсь.

Коль уж я в основном рассказывал о соседях мужеского полу, стоит рассказать о женском. К сожалению номера их отделений просочились сквозь ненадёжные пальцы моей памяти и канули туда, куда и полагается. Однако спецификации их отделений худо-бедно отложились. Не удивительно, что первой вспоминается грозная туберкулёзница.

Да, психов не минует чаша сия. Они болеют туберкулёзом ничуть не хуже, а в силу ряда обстоятельств даже лучше, чем простые казуальные граждане. Именно поэтому есть отдельные отделения для туберкулёзных психов. Вроде бы по одному для каждого пола. Но здесь я не буду настаивать, так как в подробности вопроса даже не вдавался. Помимо уже имеющегося безумия и туберкулёза с заключёнными азилума могут случаться и всяческие иные оказии. Например травмы. И травмы эти требуют неких внешних обседований, а порой даже лечения. Под лечением я не подразумеваю зелёнку и бинт. Поэтому на территории дурки есть соматический отдел. Место, в котором психические заболевания значат уже не так много. Значительная часть моих обследований проводились именно там. Понятно, что баночку мочи или пробирку крови туда относили специально обученные и высококвалифицированные дауны (это не сарказм, я уже поминал о том, что труд умственно-альтернативных жертв генетической орлянки в больнице эксплуатируется только так), однако разного рода УЗИ щитовидной железы (без которого обследование в психиатрической отрасли просто не должно обходиться), электоэнцефало- и -кардиограммы, а так же прочий хайтек, включая проверку зрения по таблице с ДРУГИМИ символами (я серьёзно, там в таблице были не ШБ мнк … , а другие символы. И это не только разомкнутые колечки) проводились в соматическом.

Я не знаю почему Совиет Юнион так тяготеет к очередям. Хотя не исключу, что это и в других местах может наблюдаться. Но вот такие кафкианско-гротескные очереди, как соматическом отделении психиатрической лечебницы я не видал нигде. При том, что здесь время точно назначается и, в принципе, очередей быть не должно. Однако они есть. И попадание в них неизбежно. Но происходит оно по одной и той же схеме.

Как правило с утра к тебе прибегает медсестричка и говорит.
— Так, вот ты одейвайся в уличное и жди меня с этой картой у выхода.
Карта сия — простая книжечка с пустыми бланками для разных анализов. И тот факт, что сию ценность тебе дозволяют подержать в руках, говорит о высочайшем доверии. Понимаете, это же бумажки! Ты сидишь с этими бумажками у выхода и ждёшь, пока она соберёт ещё кого-то, если кто-то есть, конечно. А если кого-то нет, то ждёшь пока она не напиздится с коллегой в процессе обувания уличных штиблет. Потом с тобой она спускается вниз и по асфальтовой дорожке доводит тебя до приземистого здания в 150 метрах. На входе ждёт санитар и компания даунов коммандос. О, эти отличники боевой подготовки подобны оркам шаманам и способны даже к устному счёту, возможно, что даже до десяти. Ватага боевой нечисти сопровождает полученную зондеркоманду до кабинета. Всем назначено в 12.10, 12.20 и 12.30 соответственно (в моём случае со мной ещё был какой-то мирный алкаш и мальчик-наркоман Женя). Сейчас же на часах, что висят над кабинетом, около половины одиннадцатого. Да, книжку с собой брать нельзя, а телефонов том ни у кого и не было. Восьмёрочников, ввиду их мирности остаётся стеречь какой-то прыщавый санитарчик, выловленный в ближайшей подсобке, а команда специального назначения идёт за новой добычей.

Вскоре за вами начинает выстраиваться очередь состоящая из психов и их сопрождающих. Как правило на буйного приходится половина санитара и один даун-коммандос. А на мирных хватает догляда. Очередь эта имеет самые разные времена назначения, и даже их соблюдает. Но ввиду того, что назначения они иногда получают разными путями может статься так, что первый из группы войдёт в 12.00, а последний в 14.50. Всё равно группа будет ждать самого последнего. Так что восьмёрочники в этом вопросе ещё отделываются малой кровью. В принципе, в один кабинет в один день очередь заполняют одним полом, но в соседние-то кабинеты могут приходить и из женских отделов. Так вышло, что кабинет УЗИ находился в одном коридоре с то ли рентгеном, то ли с флю. И туда выстроилась толпа психически неуравновешенных женщин всех возрастов.

Ах, почему я не Бодлер? Почему я не могу написать новые «Цветы безумия» и прославиться? Может потому, что нету опиумных курилен? Я отвлёкся, знаю.

Седовласые простоволосые старухи, молодые ломкие наркоманки, женщины средних лет. Все вперемешку. Все молчат (тягостное молчание один из ключевых моментов отечественной психиатрии, кстати. В отделении люди ещё общаются, но вышедший за пределы стен своего отделения псих принуждается к сохранению акустического паритета. Как правило словами, но есть и другие варианты. Как правило связанные с насилием и фармацевтикой). По причине того, что женщине в азилуме редко считаются серьёзной угрозой на их догляд выделяется меньше народу. Поэтому если в нашей очереди чуть не каждый четвёртый был дауном-спецназовцем, то у них стояли только санитары и их было довольно немного. Однако в половину двенадцатого появилась восхитительная персонажица, которая все своим видом говорила даже не о равноправии, а о превосходстве женского пола.

Женщина. Лет тридцати пяти, как мне показалось, но в условиях дурки возрастные признаки могут сильно колыхаться. Волосы у неё были тёмные, растрёпанные, слегка сальные. Лицо спокойное, правильных черт. Глаза через коридор я тогда не различил. Ну, видно, что они есть, но не более того. А дальше шла настоящая смирительная рубашка. Ей-ей, котята. Я не вру! НАСТОЯЩАЯ СМИРИТЕЛЬНАЯ РУБАШКА!!! До колен. А ниже рубашки торчали ноги в шлёпанцах. И рукава этой рубашки были неиллюзорно связаны за спиной.

Казалось бы, человек в смирительной рубашке не требует особо сложного сопровождения. Однако эту женщину сопровождали два санитара и два медбрата. НЕ ДАУНА!!! Два настоящих гоповатых санитара.

Здесь поясню. Не знаю как в приличных местах, а в дурке профессии санитара и медбрата различаются фундаментально. А именно: санитар сильный и имеет картбланш на применение силы. А медбрат может и имеет картбланш на силу, но пользуется высокотехнологическим оружием — шприцем. По крайней мере так мне рассказали соузники в первые дни. Так вот, чтобы не путать высших пролетариев и низшую аристократию используется цветовая дифференциация халатов. Медбратва ходит в белом. А санитары в синем. По крайней мере так было полтора десятка лет тому назад.

Женщину ввели в коридор и посадили на скамейку. Остальные женщины в очереди рефлекторно отодвинулись от укутанной. И тут она взвыла. Не волком. А протяжным таким «у-у-у-у-у». И заговорила. Ни с кем, просто заговорила. Просто поток ненависти:
— Ненавижу вас, суки. Говно, все вы говно. Мрази, чтоб вам было пусто. Ублюдки! Ненавижу вас, говно вы все, ублюдочные мрази, суки. Выблядки сраные. Бляди тупые, ненавижу. Уроды, блядь, суки сраные. Говно. Мрази.

Сопровождение буйной не реагировало. По всему было видно, что подобный монолог она произносит на рефлексе. Говоря свой хэйтспич она ещё покачивалась вперёд и назад, что в акустике пустого длинного коридора давало забавные смещения реверберации, которые придавали происходящему немного киношный эффект. Так продолжалось минут десять, после чего женщина вдруг заглохла и начала плакать. Обыденно так плакать, что-то тихонько причитая. Поплакав она вновь переключилась на перечисления эпитетов в адрес окружающих её людей. Потом снова плакала. Потом подошёл работник кабинета и открыл его. Первой же туда ввели женщину и тут я узнал, зачем ей столько сопровождающих.

Не знаю почему, но в медучреждениях двери полуторастворчатые. Одна створка закрыта навсегда и щёколды, удерживающие её в стабильном состоянии намертво закрашены толстым слоем краски. Открывается вторая створка, но она, как правило, довольно узкая. И проходя в эту створку женщина вдруг упёрлась плечом в первую, и попыталась лягнуть следовавшего за ней медбрата, параллельно пытая то ли плюнуть, то ли боднуть того бедбрата, который вошёл первым. Работники карательной психиатрии явно были к этому готовы, поэтому без труда втащили её внутрь кабинета, где, судя по крикам в течении нескольких минут заживо снимали с неё кожу. Потом крики стихли, а меня позвали в мой кабинет, а по выхождению женщины уже не было.

Понятно, что случай немного запал мне в память, поэтому, когда спустя неделю я вновь увидел эту женщину в соматическом моё любопытство уже не дремало. В этот раз я был в очереди на энцефалографию, а та странная персонажица ожидала не то сердечника, не то лёгочника, но, в общем снова была по соседству. Судя по её лицу она успела уже пройти курс промышленных антидепрессантов для лечения тираннозавров. И схлопотать в челюсть. А может и на ступеньках упала, кто знает. В общем на щеке коричневатый синяк, слегка припухлый, но явно проходящий, глаза пустые, замершие. Вроде как серые, не помню уже. Будучи семнадцатилетним девственником я отметил и наличие сисек, как мне подсказывает более поздний опыт, размера эдак четвёртого. Сопровождали её теперь всего трое, причём медбрат был всего один. Но запомнившаяся мне смирительная рубашка всё так же была на ней. Собственно тогда я и узнал о туберкулёзе — из кабинета высунулся врач и поинтересовался кто тут у него из туберкулёзного. Отозвался сопровождающий укутанную медбрат, после чего вся компания без эксцессов проследовала в кабинет. Пластика движений больной была чудовищна. Если бы T-1000 был сделан из смеси пластилина с аминазином, он и то ходил бы грациознее. Дальше в кабинете опять раздались крики, не такие громкие как раньше, просто вязкие причитания, что-то типа «Нет» и «Не надо», но судя по всему кожу с неё больше не снимали. Спустя время она завизжала, а ещё через пару минут вся компания вышла из кабинета, и направилась по своим делам к лестнице.

Как вы понимаете, медперсонал состоит преимущественно из людей. А люди любят сплетничать. Поэтому макака с достаточно хорошим слухом может уловить краем своего чуткого уха пару историй из жизни тех, кого из дурки не выпускают так просто. В подсобке при кабинете энцефалографии же находился ещё и чайный набор, который располагает к тому, чтобы собирать тёплые пиздливые компании, поэтому я не сильно удивился, когда во время подготовки моей волосатой головы услышал заветные слова «А ты про эту буйную, которую к нам сейчас приводили слышала? Ой, Мань, она... Вот прям жалко даже...»

Не буду даже пытаться воспроизвести всю историю, но вкратце перескажу то что запомнил. Жила была тянка. Красавица, отличница, спортсменка, всем пример для подражания, а многим и повод для зависти. Нашёлся для такой и муж. Как полагается в те времена — состоятельный бандюган. И жили они, не тужили, но вместо того чтобы умереть в один день в автокатастрофе она решила сломать канон и выжила. Однако, выкидыш заработала. И тронулась умом. Теперь она точно знает, что те, кто подстроил аварию, боятся, что она про них в прокуратуру расскажет и упрятали её в дурдом. Сердобольные родители её сдают в дурдом уже во второй раз, потому что жизни с ней нет, так как во время прогулки ей ничего не стоит с криками «Кривой, это же ты Петьку моего заказал, сучара, хана тебе!» наброситься на ни в чём не повинного гражданина.

Подробности я уже не узнал, так как меня посадили в соседнюю комнатку и стали считывать показания прибора. Больше эту тётку я не встречал, поэтому узнать историю её туберкулёза не удалось, впрочем, подхватить микобактерию не так уж и сложно, особенно после сильных препаратов.

www
08 Mar 2016
www

4 iraedies
Питер, Питер постоянно разный. Однако в нём есть важные для каждого, кто решил прогуляться по его островам, маячки, содержание которых разнообразно и нетривиально. Да, конечно там есть Эрмитаж, Русский музей, Медный Всадник и Кунсткамера, но об этих объектах вам расскажет любой захудалый гид или брошюра для посетителей. Я не буду останавливаться на этих мелочах (эк я смело назвал эти места мелочами!). Давайте посмотрим на другой Питер.

Стоит начать со станции метро «Площадь Восстания». Если выйти с вокзального выхода, но не на вокзал, а на Лиговский, то перед вами будет незатейливый светофорный переход. Нет-нет, не отвлекайтесь на «Галерею», шмотки можно купить и в других местах. Переходим Лиговский и вот перед нами арка, на которой висит вывеска старейшего рок-магазина Петрограда. Если есть желание, можно пройти внутрь и посмотреть на всесоюзную мекку говнарей, панкоты и металлидоров, а можно этого и не делать, а сразу свернуть налево и пройти несколько домов. Прям до арт-центра «Пушкинская 10». Пройдя в арку, миновав дверь, поборов искушение зайти в старую Фишку (если она ещё работает), о которой вскользь упоминал Гибсон в «Распознавании образов», выйти вновь на улицу (на самом деле во двор, который был неофициально назван улицей имени Джона Леннона), посмотреть на оцередной арт-объект и проследовать в арку, потом направо ещё в одну арку, снова направо и войти в железную дверь. Дальше по лестнице и можно либо сразу заглянуть в музей нонконформистского искусства, либо подняться ещё и заглянуть в милое и уютное кафе-концертный зал «ГЭЗ-21», где есть куча сортов чая, годные бутерброды и самая разная публика. Место это культовое, там были тусовки киберфеминисток, концерты Чёрного Лукича и Theodor Bastard, кинопоказы (часть из которых вёл я, например)... Вообще-то Галерея Экспериментального Звука (в квартире 21) одно из ТЕХ САМЫХ мест, но увы, последний ремонт снёс многочисленные фотографии и граффити со стен. Хотя, может уже и новые наклеили.

ГЭЗ работает с 17.00 до 23.00, там стоит посидеть в первые дни прогулок, просто так, чтобы вдохнуть уже больше не прокуренный воздух. Возможно мимо вас пробежит бодрый лысый старичок с рубиновым перстнем — Бусов. Не трогайте его, он часть легенд.

После посиделок в ГЭЗе можно прогуляться до здания первой масонской ложи в Петербурге (Гороховая 58). К сожалению я забыл код от замка на воротах двора, поэтому искать дневники петровского личного алхимика Якова Брюса не получится, зато получится посмотреть на милое граффити на входе во двор. И сделать фото, благо, что белые ночи позволяют. На этом прогулку стоит закончить, всего понемногу.

В следующую прогулку стоит посетить Питер. Нет, то что вы походили по Дворцовой площади, или видели реликтового гота на готовальне (Площадь Искусств), или послушали стритсингера у открытой студии 5-го канала на Малой Садовой ещё не значит, что вы видели Питер. На питер надо смотреть с высоты его крыш. Лучше всего прогуляться от станции метро Невский проспект (там выход к каналу Грибоедова, сразу перед магазином Зингера, где ныне самый известный книжный магазин Ленинграда — центральный Дом Книги). Кстати в Дом Книги можно зайти попить кофе и полистать что-нибудь из поэзии XX-го века. А ещё можно заглянуть в «Северную Лиру» — нотный магазин. Можно перейти через проспект, к Казанскому скверу и посмотреть на лошадиную поилку в Воронихинском сквере (фольклорное название «Подкова») за памятником Барклаю де Толли. Но цель иная. Надо идти. Идти долго и упорно, до самой Большой Морской улицы, которая выныривает из-под арки Штаба и тяжело стремится на запад. Идите по ней и думайте о Мюнхе и Амстердаме, благо пейзаж будет располагать. Идите и не останавливайтесь ни у Англетера, ни у Астории, ни у Искаия с его достопримечательностями (кстати, я замерял радиационный фон Исакия: 85 микрорентген/час, а это в 5 раз выше нормы). Да, идти надо по нечётной (правой) стороне. До самой таблички «Музей В. В. Набокова». Нет, вам не туда. Вам в арку и во двор. Во дворе поворачиваем направо и заходим в вечнооткрытую железную дверь подъезда. А теперь подымаемся на предпоследний этаж, выходим в древянную дверь на чердак соседнего подъезда и идём по пыльному чердаку до ближайшего слухового окна. Видите эти деревянные рейки набитые под окном? Это лесенка. Прошу на крышу! Не бойтесь. Просто выходите. Подымайтесь наверх, к антенам и смотрите. Вот Исакий, вот Петропавловская крепость, вот Кунсткамера... Смотрите, смотрите. Вот теперь-то вы в Питере. Запомните его.

Что ж, по правилу троичности надо показать вам и третье место в просторах Асгарда. А какая птица в Асгарде важнее всего? У вас есть время подумать. Вам же ещё ехать в метро, до самого Крестовского острова. Смело выходите из вестибюля и идите направо. Не ведитесь на рекламу Диво-острова. Крестовский остров нынче белее не торт, так, гетто для богатеньких. Я отведу вас на Елагин, кстати вот и он. Перед длинным деревянным мостом через Среднюю Невку по выходным стоят билетёры, так что советую приходить туда в будние дни. Да и людей поменьше. Перейдя мост поверните на 30 градусов правее идите по аллее в сторону 2-го и 3-го Южных прудов. Их разделяет мост, по которому вы пройдёте дальше. Там недалеко... Видите? Знакомьтесь, Хугин и Мунин. Да, я знаю, что на табличке написаны другие имена, но вы же понимает, что это именно они. Помашите им руками. А теперь можно расслабиться и покормить белок, посидеть на скамейке, погулять.

На самом деле в питере очень много мест, где стоит побывать. Много маршрутов, по которым стоит пройти, но в один пост всё это разнообразие не поместится. И даже в два. Приятных прогулок.

www
08 Mar 2016
www

ПОТЕШНАЯ ИСТОРИЯ О ФЕДОРЕ АЛЕКСЕЕВИЧЕ РАЗИНЕ.

В сталинские времена жил-был в Москве один видный математик. Звали его Федор Алексеевич Разин. Когда-то он был красавцем и прекрасно пел, теперь же ему было не до песен, у него был полный рот иссохших зубов, а улыбка, подобно откушенной краюшке, еле-еле держалась в левой половине челюсти.

Как это иногда бывает в жизни, поражения его врагов в области математики были использованы другими коллегами; собственные же его поражения обернули в свою пользу его друзья. Бог знает, с каких времен в университете, все еще крепкий, хотя и одной ногой шагнувший в старость, он любил говаривать:

«Теперь каждому сопляку, изволите ли видеть, пятьдесят лет!» До крайности нескладньш в жизненных делах, отец нашего Атанаса Свилара был явно не от мира сего и до такой степени погружен в математику, что по всей Москве ходили изречения профессора Разина, вроде следующего: «Хорошее вино должно оставлять во рту терпкий вкус математической ошибки».

Так вот, в одно прекрасное утро Федора Алексеевича Разина посетил в его кабинете совершенно незнакомый ему человек. В руках у него была колода карт из тех, что делаются по изображениям святых на иконах Он разложил их по столу Разина, причем первым вышел Николай Угодник; потом бросил святую Параскеву Пятницу, святого Илью Громовержца и остановился на Святом Духе. Затем посетитель, человек совсем молодой, сообщил, как бы мимоходом, что огромный международный авторитет профессора налагает большие обязанности на всех, в том числе и на самого Федора Алексеевича. И без малейших обиняков предложил Разину вступить в коммунистическую партию. Собравши одним движением со стола все карты, кроме святого Николая, он заключил, придвинувшись к Федору Алексеевичу вплотную:

– Любое дело должно отлежаться. Если за ночь оно подойдет на дрожжах, как тесто, значит, оно поспело. Твое дело созрело, и его надо печь. Возможен широкий международный отклик…

Профессор отнекивался, что, мол, он не разбирается в таких вещах, да и немолод уже, что все его время поглощает научная работа на кафедре, но все было впустую. Гость громко отхаркался, хотел было плюнуть посреди кабинета, передумал, проглотил, но потом не выдержал и все-таки размазал ногой по полу свой несостоявшийся плевок.

– Мы тебе это припомним, – добавил он, – мы ничье время не убиваем. У нас и так хватает чего убивать. – Он забрал Николая Угодника и вышел. Федора Алексеевича вступили в партию, и вскоре он получил приглашение на свое первое собрание.

За ним зашел факультетский швейцар, маленького роста человечек, у которого вечно слезился левый глаз, ровесник профессора и, можно сказать, приятель. Они вошли в длинный коридор, заполненный стульями и табачным дымом, таким густым, что его можно было расчесывать. Они уселись, и собрание началось. Профессор, чья методичность и организованность в работе вошла в пословицу, сразу же принялся записывать каждое слово. Он закидывал ногу на ногу и записывал, вертя кончиком ботинка. Так же он вел себя и на двух последующих собраниях, а на третьем попросил слова. Поняв за истекшее время, что именно ожидается в данный момент от организации, к которой он с недавних пор принадлежит, он дома разработал систему необходимых мер, которые следовало бы применить, чтобы достичь желаемого результата. Как математик, он знал, что в жизни за каждый день красоты надо платить днем уродства. Все свои выкладки он перенес в математические формулы, диктовавшие определенное решение путем неумолимой логики цифр.

По дороге на собрание он купил себе пирожок, ибо на работе сильно проголодался, засунул его в карман и направился в знакомый коридор.

Разумеется, он уже успел понять, что инвентарь светлого будущего, в сущности, переброшен из подвалов прошлого: тяжеленные тюки давно забытого, истлевшего и гнилого старья были доставлены на новые, еще необжитые места. И он сказал об этом на собрании своим неиспорченным языком цифр, подчеркнув, что то, чего требуют товарищ А из комитета и уважаемый товарищ В из обслуживающего персонала, не может в результате принести С (как они того ожидают), но принесет У, и в соответствии с этим, чтобы получить желаемое С, необходимо и логично было бы изменить как раз то, что они… В общем, тот, кто хочет изменить мир, должен быть хуже этого мира, иначе ничего не выйдет.

На этом месте, посреди незаконченной фразы, его прервал чей-то робкий голос из первого ряда:

– Извините, товарищ профессор, можно у вас попросить кусочек пирожка? – Кто-то соблазнился притягательным ароматом пирога с луком, исходившим из профессорского кармана.

Разин слегка запнулся, вытащил из кармана пирог и передал его швейцару (ибо это он попросил пирожка), но впечатление от его выступления было уже нарушено. И пока профессор через пень-колоду склеивал конец своей речи, чья-то рука настойчиво потянула его за полу пиджака и заставила сесть. Это снова оказался швейцар.

– У вас есть деньги? – спросил он шепотом, как только профессор опустился на стул рядом с ним.

– Что-что?!

– Федор Алексеевич, есть у вас с собой деньги?

– Есть немного… а вам зачем?

– Ни о чем не спрашивайте. Возьмите-ка, только так, чтобы никто не заметил… Здесь тридцать рублей. Слушайте меня внимательно. Говорю ради вашей же пользы. Не вздумайте отсюда идти домой. Только не домой. Домой вам вообще больше нельзя. Ни за что! Никогда. Езжайте прямо на Рижский вокзал или еще на какой другой и берите билет на первый уходящий поезд. На какой угодно. Не выходите, пока не доедете до конечной станции. Чем дальше проедете, тем лучше. Там можете сойти. Никому не говорите, кто вы есть. А потом уж как придется… Небо вас укроет, а ветер завтрак принесет… Уходите сейчас же…

Федор Алексеевич, который не много понимал в земных делах, накинул пальто, подбитое ватой, и последовал совету приятеля.

На третий день пути, совсем оголодав, засмотревшись на утренний пейзаж, точно вином нарисованный на стекле вагонного окна, он сунул руку в карман и нащупал там пирог. Тот самый, который швейцар у него попросил и который незаметно опять засунул ему в карман. Пирожок пришелся как нельзя впору, что лысому шапка, но не успел он в него вцепиться зубами, как раздался свисток кондуктора, вырвавший у него изо рта недоеденный кусок, и все стали выходить. Это была конечная станция. «Русскому человеку только в дороге хорошо», – со страхом подумал Федор Алексеевич. Он вышел из вагона и нырнул в бесконечную тишину, которая постепенно нарастала с каждой верстой, отдалявшей его от Москвы. Он ступал по снегу, глубокому, как тишина, и смотрел на домики, подвешенные за трубы на своих дымах, приколоченных к невидимому небу, точно колокола на колокольне. Сипло скулил привязанный пес. Он топтался на ветке дерева, словно птица, потому что короткая цепь не позволяла ему сделать себе логово в снегу.

Разин огляделся вокруг. Идти было некуда, делать нечего. Все было занесено снегом, а в то время в России гостиниц не было даже и в Москве, а здесь и подавно. Здесь через пять минут от человека остаются только зябнущие уши. Он заметил у какой-то двери прислоненную к ней лопату и, ни о чем не думая, просто чтобы согреться, стал разгребать снег.

Становилось все морознее, так что и губы страшно было облизнуть, но поскольку, как уже было сказано, Федор Алексеевич был силен, а системы в работе ему было не занимать, дело продвигалось как нельзя лучше. Он не только разгреб полутораметровые сугробы, проделав дорожку к дому, от которого начал, но и принялся теперь под прямым углом к ней очищать проезжую часть. Это занятие привело его к заключению, что вечность и бесконечность несимметричны друг другу, и он забавлялся, пытаясь проверить сию мысль математическим путем. По дороге он смел наносы с какой-то витрины и заметил едва заметное объявление. Дыша в стекло, он прочитал:

ФОТОГРАФИРОВАНИЕ ДУШИ В ТРЕХ ИЗМЕРЕНИЯХ. РЕНТГЕНОСКОПИЯ СНОВ.

Заказы принимаются за семь дней. Проводится генеральная репетиция. Пользуются спросом сны. всех форматов, как цветные, так и черно-белые. Особый гонорар выплачивается за успешно снятые воспоминания, пригодные для воспроизведения. Звукозаписи детских снов будут приобретаться по особо льготным ценам и распространяться среди коллекционеров.

Разин заволновался. Он почувствовал, будто невидимая рука стерла у него с лица брови, усы и уши, и уже взялся было за ручку двери, но тут заметил под невероятным объявлением приписку карандашом:

Мастерская по меньшей мере закрыта.

Разин улыбнулся с облегчением, но от этого мороз ворвался в горло, и ему пришлось срочно продолжить работу. К полудню он добрался до центральной площади, и тут его заметили.

Жители городка сразу сообразили, что перед ними – лучший чистильщик снега с тех пор, как снег начал выпадать в этих краях, и отвели его прямехонько в городскую команду по поддержанию чистоты на улицах. «Взялся неведомо откуда какой-то неизвестный, – сказали они, – но с лопатой обращаться умеет». Ему дали чай, сахар и чайную ложечку, правда Дырявую и с ручкой, вывернутой так, точно кто-то обладающий огромной силой попытался выжать из этой несчастной ложки слезу, чай или каплю масла.

Разин пригрелся у печки и немало изумился, хлебнувши чая. Это был знаменитый белый чай, тот самый, что в царской России продавался по десяти рублей серебром за фунт". Если этим чаем поили собак, они становились такими свирепыми, что всех и каждого раздирали в клочья.

Но не успел он расспросить, откуда у них здесь такой чай, как снова оказался перед сугробом, на этот раз в черневшей на белом снегу группе городских чистильщиков. Он прислушался к тишине, с которой отныне было покончено, и с еще большим усердием накинулся на снег, ибо работа сулила ему и ночлег вместе с прочими дворниками.

Так началась его новая жизнь. Он стирал носки снегом, пил чай из снежной воды и чистил снег, а в конце зимы был провозглашен лучшим дворником в своей смене. Просыпаясь, Разин видел отпечаток своего уха на служившем ему вместо изголовья полотенце, промокшем от слюны и слез, а проснувшись, начинал вновь и вновь, как бешеный, чистить снег. На следующую зиму о нем уже писали местные газеты, а через два года в центральной «Правде» появилась статья о его трудовых подвигах. Профессор стал лучшим снегочистильщиком в области и одним из лучших в стране. Иногда по ночам ему снились то двенадцать кораблей под именами двенадцати апостолов, то распятие и балдахин, влекомые тринадцатью всадниками, которые пытались на скаку догнать четырнадцатого. Когда же этот четырнадцатый оказался в тени распятия, они остановились.

– Кто ты? – спросили его, не слезая с коней, ученики Иисуса Христа, собравшись вокруг распятия.

– Я – четырнадцатый ученик, – ответил им неизвестный из-под балдахина – и Разин проснулся.

"Имеется в виду водка, которую иносказательно называли «белым чаем». (Примеч. пер.)

Все лицо у него было обсыпано какими-то песчинками. Он стер их ладонью и заключил, что это были высохшие слезы из его снов. Во сне он плакал о своем сыне, которого никогда не видел, хотя знал, что он у него есть. Очевидно, его сны и слезы опаздывали, они все еще приходили из его прежней жизни. Потом он встал и хотел взяться за лопату.

Но в то утро лопату ему не дали. Его попросили задержаться в бараке. Лучшего дворника области хотел видеть некий молодой человек. Кончики его усов, как и краешки его бровей, скрывались под шарфом, которым была обмотана его голова. Взгляд его упал, как облачко пыли, на лицо Федора Алексеевича, молодой человек стащил варежку с одной руки, и в ней появилась зажженная папироса. Он запихнул ее в рот, достал большой кусок сала и ножик, заточенный в расчете на левшу. Левой рукой он ловко отрезал ломоть, протянул его Федору Алексеевичу и сразу перешел к сути дела. Слава лучшего снегочистильщика, сопутствующая Алексею Федоровичу (под этим именем Разин объявился по своему новому местопребыванию, и так его здесь звали), ко многому обязывает всех, в том числе и самого Алексея Федоровича. Поэтому он должен вступить в коммунистическую партию. Причем незамедлительно. Это имело бы весьма положительный отклик также и за пределами области, так сказать в широком аспекте…

Услышав это предложение, Разин похолодел. Мозг его заработал с бешеной скоростью, но, услышав кашель ветра в окошке, он прекратил свои размышления и произнес:

– Дорогой товарищ, я ведь неграмотный. Разве можно таких принимать в партию?

– Ничего, Алексей Федорович, ничего. Таких, как вы, у нас много. Наша Наталья Филипповна Скаргина показывает им буковки, ведет, значит, ликбез, вот мы вас туда и определим, к прочим неграмотным. Как научишься грамоте, начнешь и на собрания приходить, а до тех пор, примерно с месяц, мы тебя беспокоить не будем.

Федор Алексеевич направился к Наталье Филипповне. В красиво срубленном деревянном доме в прихожей стояла куча лопат и двадцать четыре пары валенок. Он тоже разулся и вошел в комнату с чрезвычайно низким потолком, заставленную партами. За ними сидели двадцать четыре посетителя ликбеза, ведомого Натальей Филипповной. От их мокрой одежды шел пар, они покусывали вставочки своих ручек и выводили под диктовку Скаргиной букву "и": «Ведем тонкую косую линию, а затем прямую с нажимом…» В углу подпрыгивала топившаяся печка-буржуйка, проливая воду из кипевшего железного чайника. Наталья Филипповна восседала за столом. Увидев новичка, который спиной обтирал потолок, она радостно обратилась к нему со следующим приветствием:

– Нагинай, нагинай головку-то! Так и нужно, когда с учительшей здороваешься! Затем и потолок пониже сделан, чтобы вас прижимать, чтоб вы тут не форсили!

Она усадила Федора Алексеевича за парту и дала ему стакан чаю, причем выяснилось, что Наталья Филипповна Скаргина не сидела, а стояла за своим столом, ибо она была такого росточка, что когда учительша сидела, можно было подумать, что она стоит. Затем Наталья Филипповна повернулась к доске, достала из уха кусочек мела и перешла к уроку арифметики.

– Один прибавить один, – писала и громко складывала вслух Наталья Филипповна, – или один плюс один будет два! И в понедельник, и во вторник – всегда. И вчера было два, и будет во веки веков два и только два.

В комнате было жарко, печь начала скакать, точно с цепи сорвалась, и все громко повторяли вслух «Один плюс один будет два».

Федор Алексеевич и сам взял карандаш, чтобы переписать написанное на доске. Но не выдержал. Он вдруг осознал, что с тех пор, как взялся за лопату и начал чистить снег, он перестал потеть, и все, что не испарилось за это время, должно было из него куда-то выйти. Итак, впервые за последнее время он не выдержал. Он решительно встал, ударившись головой о потолок, вышел к доске и, к изумлению всех присутствующих, прежним своим уверенным голосом обратился к онемевшей Наталье Филипповне:

– Да ведь это, дорогая Наталья Филипповна, математика XIX века. Позвольте вам заметить! Сегодняшняя, современная математика придерживается совсем иных концепций. Ей известно, что один плюс один отнюдь не всегда будет два. Дайте-ка мне на минутку мел, и я вам это докажу.

И Федор Алексеевич начал со своей врожденной быстротой писать на доске цифры. Уравнение выстраивалось за уравнением, в аудитории стояла мертвая тишина, профессор впервые за последние несколько лет занялся своим делом; правда, поневоле согнувшись, он не мог как следует видеть то, что писал, мел как-то странно скрипел, и неожиданно, совершенно против ожиданий Федора Алексеевича, результат вдруг получился опять 1+1=2.

– Минуточку! – воскликнул Федор Алексеевич. – Тут что-то не так! Секунду, секунду, сейчас мы увидим, где вкралась погрешность!

Однако в голове у него вертелась какая-то бессмыслица: «Все проигранные карточные партии составляют одно целое». Из-за этого он не мог считать. Мысли гремели в нем, и грохот мыслей заглушал все остальное. Но беспримерный опыт выручил профессора. Он понял, где найдет ошибку, и рука его, постукивая мелком, полетела по рядам написанных Цифр, с которых уже начала осыпаться белая пыль.

В ту же минуту весь класс, все двадцать четыре дворника, все, кроме учительницы Натальи Филипповны Скаргиной, стали громко подсказывать ему решение:

– Постоянная Планка! Постоянная Планка!

www
08 Mar 2016
www

Жидкая разноголосица вьётся в ушах. Звон капель вокруг морозного колодца окна. Деревья источают ненависть, опутывая корнями ветхие скелеты. Пожарный пруд почти пуст, его дно окуталось жёлтыми и бурыми листьями, затонувшими в чёрной воде. На берегу разбили лагерь хвостатые женщины.

На песчаном кубе, висящем над прудом, зеленеет ядовитый мох и кислотный лишай. На самой верхней грани куба облетают карликовые деревья различных и невероятных пород. На их тоненьких веточках засохшие плоды прошлых лет.

Весь мир пересекают унылые рытвины: следы миграции каменных черепах. Их когти издавна путают с каменными ножами и наконечниками стрел и копий. Впрочем ошибка неудивительна - возраст черепах превосходит возраст любой цивилизации. Скорлупа их яиц прочна и сохраняет упругость долгие века.

Мир поделён на квадраты и круги. Присутствие симметрии случайно и непроизвольно, избежать его сложно. В этом мире на риск идут все, но некоторые идут на это сознательно. Их не встретишь на шершавом асфальте пресыщенных улиц. Те, чей эшафот нарисован мелом на зелёной доске, находят вечный покой в склепах несгораемых сейфов.

Жёлтый лист означает преданность, красный - безразличие, зелёный равнозначен смерти, но таковой не является. Сети из логарифмических спиралей надёжно удерживают тех игроков, чей риск оказался безрассуден.

Старый врач идёт по шелушащимся чешуёй коридорам пустой больницы, его следы дырявят вековой слой известковой пыли. На серых стенах пустых помещений застыли тени врачей, медсестёр и больных. Порой на полу ещё можно увидеть сизый и бурый прах тех вещей, что стояли здесь когда-то. Бурая пыль изржавевших столов и лужицы стекла, в которых ещё угадываются контуры осколков.

Несколько помещений закрыты. Коридор там пульсирует, как живой, подталкивая любого, кто остановится у двери. Там, в плену у сингулярности, застряли счастливые бессмертные.

Я знаю эту больницу. Она всегда отражается в зеркальной глади пруда перед августовским метеоритным дождём. Между рам её окон забились мутные пластиковые шприцы, наполненные высохшей кровью. Иногда врач подходит к окну чтобы помахать мне рукой. Я обычно машу в ответ, ведь весь мой мир отражается на стёклах его очков. Однажды я выкину к чёрту ключ от ржавой входной двери и куплю себе хирургический халат, анатомический атлас и набор скальпелей. Лет десять спустя я смогу поступить в медицинский институт, а всё потому, что я завидую тому старику за окном, в чьих владениях прячутся тайны мира.

Его мир непохож на мой, как сны младенца непохожи на замшевую куртку. Лабиринты серых чешуйчатых коридоров обнимают вселенную ласковыми щупальцами самосознания и в мёртвой петле гравитации вьётся мотыльком первый и последний протон, чьё существование породило мозаику наших миров.

Старый врач молча курит. Даже он не верит в своё существование, что уж говорить о других, чья жизнь от роддома до морга есть лишь чёрная неблагодарность. Дым струится из открытого рта, и глаза стекленеют. Серые струйки вытягиваются наружу. Они пузырьками всплывают на поверхность пруда, вызывая кашель у живущих вокруг женщин. Их хвосты судорожно свиваются в кольца, а восьмипалые руки прикрывают слезящиеся глаза. Медь их рёбер визжит от порывов кашля, в такие минуты я злюсь на доктора. Ведь мне ничего не стоит уронить пару песчинок из парящего куба на поверхность воды, что для старика будет равносильно артиллерийскому обстрелу. Впрочем, гнев всегда быстро проходит - у старого врача и так мало радостей в жизни. Я мысленно прошу женщин уйти, или потерпеть, и они, довольно-таки мирно ворча, дружным строем идут к молодой и игривой каменной черепахе, чтобы натереть до блеска её панцирь.

Кресло поскрипывает и тяжело дышит. У него ревматизм, но слепая верность долгу заставляет его, игнорируя возраст, отважно сопротивляться болезням. Оно помнит всех моих отцов и матерей, и, когда мне становится скучно, спокойно повествует об их интересных и неординарных жизнях.

Именно от своего кресла я узнал число скелетов в Вечном Саду Ненависти и почему огонь боится серебра. А когда в доме просыпаются лампочки, поедая мрак и роняя на пол крошки теней, кресло размеренно и терпеливо собирает с каменных плит весь этот бардак. Правда, если в доме становится слишком много лампочек, то они, оголодав, подъедают даже самые тоненькие и слабые тени. Приходится поднимать пальцы и погружать обжор в летаргический сон, пока они не опустились до самоедства и каннибализма. Хорошо, что такое случается редко.

Вот и сейчас у ног кресла и под ним собралась небольшая тёплая стайка теней. Они уютно шуршат и сопят, навевая благостное состояние...

www
08 Mar 2016
www

Карощ, котаны, вот вам паста номер раз:
http://biohazardmonkey.tumb...om/post/106005614026
это #tbmev если чо. Кажется даже сноска рабочая. Так покатит?

www
08 Mar 2016
www

Самым тягомотным в дурке было ожидание. Причём никто никогда не знал, чего он ждёт. Иногда появлялись локальные цели — процедуры, например, или беседа с лечащим, но всё это была тщета и суета, сиюминутные заботы, мало отвлекающие от затяжного ожидания. При том, что я находился в дурке на льготном режиме (меня на выходные отпускали до дома) это томительное ожидание просачивалось и в меня. В первую неделю я подумал что жду конца недели — ну, мол, до дома хочу свалить из этой безысходности бытия. Однако дома я понял, что ожидание не отпускает. Ожидание может отпустить только если ты знаешь чего ждёшь. В психиатрической лечебнице все просто ждут. Замершее падение. Представьте, что вы подскользнулись на раскатанном льду перед каменными ступеньками и падаете на спину. Вы ещё не знаете куда упадёте — рядом с каменными зубами судьбы, или прямо на их металлические коронки. Знание настигнет вас через секунду, а пока вы медленно меняете положение в пространстве, всё время ожидая, что вот-вот вас коснутся холодные и твёрдые порожки ступенек, а может всё обойдётся и просто сугроб забьётся за воротник, а может что-то среднее, то есть и сугроб за воротником, но и об ступеньки локтем или боком. Представляете это неприятное сосущее чувство падения? А представьте, что это длится не секунду, а месяц, два, три, год. Честно скажу — я не очень это представляю. Практики у меня было мало. Но из общения с жертвами пенитенциарной психиатрии я смог вынести максимально близкое, как мне кажется, представление об этом.

Особенно сильно это затянувшееся падение разлагало тех, кто умел взаимодействовать с абстракцией. Таковых на отделении было двое: Математик и поп Юра.

Математик был человеком эпическим. У него при себе была распечатка его партии (точнее их там было штук шесть или семь) с Анатолием Карповым, подписанная лично гроссмейстером. Засаленная пачка листов распечатанная ещё на барабанном принтере, листы разрезаны вручную. На последнем выцветшая размашистая подпись. До сих пор оригинальной подписи Анатолия Карпова я не видал, поэтому мне сложно говорить о достоверности, однако смотрелось это внушительно и серьёзно. Кроме того, судя по технологии печати, распечатка пришла в этот мир из тех времён, когда Каспаров ещё не претендовал на шахматную корону. Да, Математику уже тогда было под 60. Имя своё он, кстати, действительно не помнил. Зато мог легко и непринуждённо стебаться на тему гиперкомплексных чисел, диффуров (которые он, от нечего делать, меня научил решать) разных физических школ и парадигм, а что самое интересное — истории науки. Будь он чуть поспокойнее в общении — это был бы самый интересный человек на отделении. Но гений не проходит без последствий. Уже через час общения он начинал заметно нервничать, особенно если замечал, что слушатель не вполне успевает за его мыслью.

С ним я каждый день играл пару партий в шахматы. Ну, как играл. Старался подольше не проигрывать. Играл он как чёртов бог шахмат. Он не смотрел на доску. Ну разве что мельком проглядывал иногда, и то, не для того, чтобы увидеть положение фигур, а чтобы убедиться, что все они стоят ровно. Ходил он сразу после хода соперника, вообще не тратя время на размышления. Кроме того, если партия по какой-либо причине прерывалась, то он мог воспроизвести положение всех фигур. Что любопытно — доигранные партии он уже не помнил столь досконально, только если вдруг в них возникали какие-то любопытные ситуации. Играя он мог спокойно продолжать общение причём даже на несколько фронтов. И параллельно смотреть телевизор. Эдакая реинкарнация Цезаря в тело физика-ядерщика.

В шахматах он всегда оставался спокоен, поэтому можно было и немного расспрашивать его на всякие интересные темы. Например про Африканскую экспедицию. Для тех кто не в теме поясню: в Габоне (это до недавнего времени африканская колония Франции между Конго и Камеруном) копали уран и внезапно обнаружили, что концентрации Ю235 в некоторых рудах на 0,04% ниже. Плюс там внезапно нашли характерные для реакторов продукты распада типа аномальных изотопов Ксенона. Прям в руде. Стали рыться и изучать и вдруг обнаружили ажно полтора десятка таких странных конгломератов. Почесамши в репе штангенциркулем инженеры обогатительной фабрики позвали учёных. Те полгода побухали на халяву и пояснили криком суть: «Мол было здесь дохреллиард лет назад болото среди урановых руд высокой концентрации (там чуть ли не 4%). Вода замедляла нейтрончики, нагревалась, выкипала к хуям, болото пересыхало, потом быстрые изотопы разваливались за пару тыщ лет, набиралась новая вода, которая снова замедляла нейтроны. И так цикл за циклом до полного обеднения. А самое главное, все эти циклы были зафиксированы геологически. И хорошо так зафиксированы. Поэтому, инженеры добычи съёбывате отсюда к хуям, мы будем исследовать постоянную тонкой структуры». И давай её исследовать в разных вариациях. Экспедиций нагналось со всего света. В числе русских исследователей там оказался и Математик.
А это Африка. Экваториальная Африка. Здесь есть все способы сдохнуть. Сам Нургл сюда заглядывает с опаской. Всё что жрёшь надо тщательно готовить, но даже это не всегда поможет. В общем, математик познакомился с пищевым листериозом, который у него пошёл тифозным путём. Про тиф сейчас мало кто вспоминает, да и про листериоз тоже как-то не особо наслышаны, а зря. Но об этом я как-нибудь потом поговорю. Из подручных антибиотиков у русских был тетрациклин. Его и въебали незадачливому исследователю. А как только ему похорошело он пошёл оттягиваться на своём больничном. Позагорал, покупался, побухал... По его словам в моменту возвращения на родину он уже регулярно общался со своими альтернативными личностями. Но даже в таком виде он был востребованным работником, который компенсировал свои бормотания неебическими скилами в погромировании. Думаю несложно догадаться, что ядрёна физика в прикладных вычисления нуждается весьма и весьма сильно.

Вся эта лафа кончилась неебическим провалом — Математик пришёл на работу и впал в психоз. Говорил сам с собой, орал на окружающих... В общем вызвали ему дуркаложку и направили на санаторно-курортные инъекции галоперидола.

Хочу заметить, что глубина безумия Математика была порой велика. Я видел две его потери связи с реалкой, длились они по полтора часа и, тащемта, в это время он не представлял никакой серьёзной угрозы. Причём не потому, что был дрыщом, а потому, что не находился в том плане бытия, который совпадает с перицепиальной вселенной. Со стороны это выглядело так: бородатый пожилой дядька вставал со стула, начинал что-то выискивать взглядом, совершено не фокусируясь на реальных предметах, при этом он начинал бормотать какие-то шизофазические мантры. Судя по движениям головы он при этом ещё и слышал что-то. Обычно, санитар, заметивший такое проявление, консультировался со старшими по званию медиками и вводил Математику в плечо содержимое одного из запасённых шприцов. Вскоре лицо Математика теряло напряжённость, из уголков рта начинала течь слюна, а сам он под воздействием гравитации возвращался на стул. Это было настолько заурядно со стороны, что пока я не осознал всю глубину тоски Математика по здоровой реальности я даже не заморачивался по поводу его странностей.

Как-то, уже после второго виденного мной приступа астральной связи с чем-то большим, нежели то, что мы знаем, Математик в очередной раз драл меня в шахматы. К тому времени у меня уже хватало мозгов, чтобы сдерживать его безумный натиск хотя бы ходов до 50-ти, поэтому партии были долгими. Математик тогда уже был в состоянии возвратного адеквата. Он ненавязчиво рассказывал про связь постоянной тонкой структуры с тепловым захватом нейтронов атомом олова, что собственно и интересовало исследователей в той экспедиции, параллельно на пальцах поясняя кое какие преобразования Гамильтона. В какой-то момент его речь прервалась. Он обвёл глазами видимую часть восьмого отделения, вздохнул и тихо произнёс:
– А ведь когда-то всё было не так...
– Что? – не понял я.
– Всё. Думаешь это так клёво играть в шахматы с несовершеннолетним недоумком? Извини, конечно...
– Нормально, я и сам не в восторге от своего навыка игры.
– Да, ты здесь ни при чём. У меня ведь вроде жена была...
Здесь его молчание приобрело жуткий оттенок безысходности. Ещё минуту назад передо мной сидел любопытный для наблюдений бородатый псих с бескрайней эрудицией, но что-то неуловимо изменилось и вот уже вместо него сидел глубоко несчастный человек, лишённый в этой жизни всего, что ему нравилось.

– Слышь, сгоняй на ручкой и бумажкой, – вдруг прервал он молчание.

Я сходил за тетрадкой и ручкой. Он небрежно смахнул с доски фигуры, сложил её и положил на колено. Положил на этот спонтанный планшет тетрадку и застрочил. Сейчас я не вспомню всех выкладок, но суть их была в том, что используя тригонометрические и экспоненциальные представления √-1 он доказывал что мнимая единица является одним из корней уравнения x^2=0. Написав этот бред он протянул мне тетрадку.
– Найдёшь здесь к чему докопаться — нам есть о чём говорить.

Надо заметить, что учился я в школе с кучей понтов не то что по провинциальным, даже по питерским меркам. Учили нас гораздо глубже, чем предполагала программа, поэтому к концу одиннадцатого класса выпускники уже владели и основами комплексных чисел, линейной алгеброй (местами даже геометрией), и дифференцированием/интегрированием, конечно без глубокого вникания в теорию.

Я завис над его выкладками на два дня. С трудом я откопал ошибку в его рассуждениях и пошёл показывать Математику. Он выслушал меня, ухмыльнулся и расставил на шахматной доске фигуры в том положении, в каком они были до прерывания партии.
– Окей, сопляк, ты не так плох. Правда, от мата в пять ходов здесь не уйти.

После этого случая Математик всего за неделю прокачал мой скилл матана настолько, что хватило ажно до конца первого курса. Нет, он не вбил мне в голову всего Фихтенгольца («Говно это, а не учебник, вообще убить мало тех, кто заставляет пользоваться этой макулатурой»), просто на пальцах и бумаге пояснил суть и цель вышки. В его, прикладном физическом понимании. И в его объяснении это действительно было просто. К сожалению воспроизвести его объяснения я так ни разу и не смог — мне не хватало эрудиции и опыта.

Что касаемо второго персонажа — Юры-попа, он был человеком нереальным даже в декорациях дурки. Кстати, о том, что он поп я узнал уже после двух недель пребывания в дурке, причём получил я эту информацию одновременно с информацией о его вероисповедании. В первые дни я не так уж сильно заинтересовался его персоной, на фоне действительных сумасшедших типа Бороды. Но уже к концу первой недели я не мог понять что именно в этом человеке вызывает столь глубокое внимание со стороны окружающих. Собственно общение психов с Юрой происходило по следующей схеме: будним днём, когда в течении трёх часов не было ни процедур ни телевизора, психи развлекались в холльчике обеденного зала посредством нескольких засаленых колод карт, двух клетчатых досок (одна шахматная, другая шашечная, путать не рекомендуется), бумаг, пишущих инструментов и сигарет. Последнее, кстати, было весьма унылым занятием, так как курение допускалось только в туалете, а значит высока была вероятность посмотреть на мастурбацию Туки. Таким образом курить ходили только те, кому совсем невмоготу.

Карты днём были развлечением плебейским. То есть где-то полтора десятка человек оттягивались с удовольствием в дурака, реже в тысячу, мигрируя от группы к группе по сложным правилам рейтинговой системы. Естественно, во главе рейтинга был Борян, играть с ним почиталось за честь. За его столом, кстати, как правило использовалась ставочная система: то есть каждый вносил некий баш (больше я ни разу не встречал это слово в таком контексте), который доставался победителю, а побеждал, как правило, Борян.

Этому вертепу азарта и стяжания противопоставлялась тусовка вокруг Юры и Математика. Причём оба они в этой тусе не состояли. С Математиком всё ясно — он привлекал своей эрудицией, запредельной логичностью и навыком игры в шахматы. Юра же привлекал людей тем, что принято называть добром. Нет, не тем хуёвым макетом морали, ни в коем случае. Он был внимательным и добрым слушателем с тихим голосом профессионального психоаналитика. Он мог не говорить ни о чём важном, но сам факт того, что и как он говорил был чем-то успокаивающим, для тревожных пациентов сумасшедшего дома. Я это заметил только день на третий. Но когда заметил стал присматриваться.

К слову о Юре. Выглядел он как спившийся в ноля Куприн с больными почками. Одутловатый, массивный татарин с водянистым лицом, которое трудно было назвать привлекательным, тем не менее он привлекал. Смесь мимики и невербалики в его облике была удивительно умиротворяющей. А ещё он сильно отличался от окружающих психов тем, что когда не был чем-то занят, он читал. И читал он не ныкаясь в койку (которая у каждого пациента по умолчанию была эдакой зоной изоляции), а везде. Даже на прогулку он выходил с пакетиком, в котором была, как правило, пара книжек. И если никто не проявлял желания с ним пообщаться, он утыкался в одну из книг и читал, смачно перелистывая страницы и пожёвывая нижнюю губу.

Первое общение с ним у меня произошло в начале второй недели пребывания в дурке. Я как раз вернулся из дома, где провёл выходные. С собой из дома я захватил несколько книг напочитать и собственно это послужило поводом для того, чтобы Юра обратился ко мне.

– Простите, я видел у вас томик Лема.
– Угу, «Футурологический конгресс».
– А вы не будете столь добры, чтобы поделиться со мной этой книжкой?
– Да, конечно, сейчас принесу.

Я сходил за томиком польского фантаста и протянул книгу Юре.
– Читайте на здоровье.
– Благодарю. Если хотите могу предложить вам ради разнообразия Павича, у меня как раз есть отличное издание «Пейзажа нарисованного чаем».
– Э-э-э, спасибо, а, м-м-м-м, это что примерно по сути, по содержанию?
– Современная проза. Попробуйте, обычно людям вашего типа такая литература нравится.

Людям моего типа? Странно было слышать такое от пациента психлечебницы. Однако, но то это заведение и нужно, чтобы содержать в своих стенах людей с неверным представлением об окружающей реальности и собственных способностях. Я нейтрално поблагодарил Юру и, просто от нечего делать, принял от него эту небольшую книжку в твёрдом переплёте. На следующий день, просто шутки ради я открыл её на первой странице и начал читать. Когда наступило время обеда я уже читал вторую часть этого кроссвода, ту, что можно читать 5041 способом. Я читал её вертикально, начав с портрета Витачи. К вечеру я принёс прочитанную книгу Юре, бледный от пережитых эмоций, и спросил нет ли у него ещё Павича. Он посетовал на то, что, к сожалению у него Павича сейчас при себе нет, но в контраст, он может дать почитать мне Шпенглера. Собственно каноничную его книжицу (так и сказал — «книжицу») «Закат Европы». Её я мучал до конца недели — всё-таки философия не беллетристика, требует утряски прочитанного материала. Но начало было положено. На второй вечер чтения я вышел в холл (чифироварение меня уже не привлекало, а скорее отталкивало), разложил перед собой личный чайный набор (стакан, блюдце, термос с кипятком, потыреным у чаеманов, в котором распаривался пакетик чая, шесть кубиков сахара и ложечка) и начал читать великого Освальда. Чтение было тяжёлое, поэтому через час у меня уже не было чая, при прочитанных жалких сотне страниц.

Как раз в это время в холл вылез и Юра. Его интересовали новости из телевизора, а с обой он вынес мой томик Лема, чтобы читать в рекламных паузах. К окончанию новостей мы как-то незаметно разговорились на нейтральные темы. Я, как бы шутя заметил ему, что он похож на пожилого Куприна, на что Юра вполне серьёзно меня просвятил:
– Вообще-то Александр Иванович был одним из наследных татарских князей. По материнской, правда, линии. Тем не менее он был Александр Иванович Куприн-Кулунчаков Паша-оглы. То есть при определённом стечении обстоятельств мог стать даже наследным принцем.
– Куприн — принцем?
– А что удивительного, в случае смерти наследников по мужской линии аристократия признавала наследников рода по женской. К тому же отец Куприна был тоже не последним человеком в Российской Империи
– Э-э-э, а как...
– Как это связано с тем, что я на него похож? Так я татарин. А татары же все на одно лицо.

Здоровая самоирония в дурке? Я был, мягко говоря, удивлён. Да и информация была для меня весьма шокирующей. После пятиминутного молчания, которое я потратил на переваривание полученных данных, Юра мягко поинтересовался:
– А у вас нет ещё чего-нибудь из Лема?
– С собой нет, но на выходных я могу взять ещё «Рассказы о пилоте Пирксе», «Эдем» и «Радиопьесы».
– Хорошо, а я попрошу, чтобы мне принесли что-нибудь для вас.

На следующий день я как бы невзначай подсел к Юре и снова с ним заговорил. В своём разговоре я не преследовал никакой цели, просто он был восхитительный собеседник, с бескрайними гуманитарными познаниями, которые завораживали не меньше, чем естественно-научная неврастения Математика. Причём, в отличие от своего антипода он был мягок в речи, неагрессивен и внимателен к собеседнику. А главное (и самое удивительное) он не апеллировал к собственной правоте или чужому идиотизму. Если какую-то логическую связку требовалось обосновать, он обосновывал каждый шаг, дробя умозаключения, по требованию собеседника, до мельчайших переходов. Подобный подход к общению был для меня чем-то запредельным. Я целую неделю охуевал от того, что самый адекватный человек в моей памяти сидит в дурке, а не в парламенте. За эту неделю охуевания мой литературный кругозор был значительно прокачан. Как бы невзначай Юра поминал десятки разных имён: писателей, философов, революционеров, музыкантов, учёных, переводчиков, художников — большинство из этих имён ранее я слышал только если краем уха, а Юра с лёгкостью повествовал их истории жизни и ключевые идеи. И это завораживало. В общем, в какой-то момент моё любопытство пересилило вежливость и я напрямую спросил у Юры как он очутился в этой юдоли печали.

История Юры меня удивила. Он был обычным провинциальным священослужителем, который как мог помогал своей пастве. И паства его за это не любила. Он отлично видел эту нелюбовь, но его принципы (а это страшная штука — принципы) не позволяли ему становиться комфортным отпускателем грехов. Вместо того, чтобы пиздить пожертвования и накладывать денежные наказания за мелкие прегрешения он гневно обличал прихожан на проповедях и вкладывал пожертвования в местный дом престарелых. Прихожане писали на него кляузы вышестоящему начальству (нет, не туда, а в Петербургскую Митрополию) откуда приезжали проверяющие, увещевали его быть как все, он их отшивал и продолжал барагозить. Его начали бить. Причём в темноте, изподтишка, так чтобы не опознал. А он продолжал. После того, как он попал в больницу в третий или четвёртый раз он начал пить. А дальше всё было просто. После того, как он напился в очередной раз и своротил лампаду по пьяни церковь чуть не сгорела. Прихожане повязали ещё пьяного пастыря, сдали в дурку по буйности на бухло. В дурке ещё пьяного попа обгололи смесью транков и нейролептиков, после чего служитель церкви лично пообщался с парой апостолов и десятком демонов. А человек с галлюцинациями задерживается в дурке надолго...

Выслушав его недлинный но печальный спич я естественно спросил прошло ли его знакомство с миром метафизических абстракций. Как выяснилось нет. Этот спокойный и приятный в общении человек до сих пор продолжал видеть массу дополнительных планов реальности. По его словам в отделении было два полтергейста, чьи души он отмаливал каждую среду, половина пациентов были просто искушаемы демонами, которые шептали в ухо своим жертвам сводящие с ума богохульства и тревожащие мысли.

В какой-то момент я видимо выдал своей мимикой переживаемые мной эмоции — как никак, а я целую неделю общался с настоящим религиозным фанатиком, крепко поехавшим по библейским мифам. Заметив моё смятённое состояние Юра выдал совершенно умопомрачительную реплику:

– Молодой человек, не берите в голову. Я понимаю, что в вашем возрасте мои слова могут пугать, но будьте ко мне милосердны. Я знаю что я глубоко и тяжело болен, однако большая часть моей болезни ничуть не мешает ни вам, ни врачам, ни нашим соседям по палате. Это мои личные страдания. А в те времена, когда я был здоров, — он тяжело вздохнул, — в те времена я был гораздо тяжелее для людей. Возможно, когда-нибудь ко мне вернётся душевное здоровье, но буду ли я тогда тем, кем вы меня знаете?

После того разговора я несколько дней инстинктивно избегал Юру. Того это ничуть не беспокоило. Однако, в какой-то момент, когда Математика скрутила вторая волна трансцендентного прозрения, я терзаемый скукой опять невзначай разговорился с Юрием. И это был приятный, ни к чему не обязывающий разговор с умным человеком. Таким образом я возобновил регулярное общение с ним.

Оба этих персонажа были своего рода полюсами в множестве психов отделения. Друг с другом они общались редко, только если играли в шахматы, причём, думаю это важная деталь, в среднем их счёт уже давно был примерно 1:1. С Юрой, кстати, я так ни разу и не сыграл ни партии — говорить с ним можно было и без этого, кроме того, моему самоосознанию хватало и одного абсолютно непобедимого противника.

www
08 Mar 2016
www

Впрочем, чего я только о двух персонажах. Почти всё восьмое отделение было интересным. Огромный героиновый наркоман Женя, который здесь находился уже месяц и до сих пор не знал почему. Мальчик Саша, который сюда попал уже давно и регулярно пытался себя выпилить, проявляя совершенно запредельную смекалку. Поп-алкаш Юра, который выглядел как пожилой Куприн (такой же татарин). Юра, кстати, попал туда стараниями сердобольных прихожан. Один из немногих на моей памяти приятных в общении православных. Мальчик Сергей, который сломал моё представление о гопоте напрочь тем, что будучи гопников попал в дурку не по наркоте, а по реальным душевным терзаниям. Если я правильно понимаю, у него была какая-то сильная фиксация на логике, что для гопника, согласитесь, странно. Мальчик — это его погоняло в том микраше с которого он причалил (простите, если какой-то из терминов я применил неправильно). Ещё был тоже бородатый дядька Математик, который на самом деле был физиком. Бывший работник Института Ядерной Физики РАН, ядрёнщик во все поля, погромист на ассемблере, сях, лиспе, алголе и ещё много чём, поехавший после того, как поучаствовалв в экспедиции к тому африканскому болоту, где типа как естественный ядрёный реактор. Причём поехал не по мулдашевски, нет. Просто хапнул там какое-то заболевание, ему дали что-то тетрациклиновое, а он вопреки указаниям врача после этого и позагорал и побухал. В результате мозг был слегка повреждён. Однако играть с ним в шахматы было невозможно. Я не упоминаю целую россыпь людей с нарушениями умственного развития, заурядных делирийщиков и прочую скукоту. С ними ничего не происходило, они были скучными и казуальными.

И, да, там был свой МакМёрфи, которого звали Борян. Обычный сиделец, который, по его словам, чтобы не сидеть на красной зоне имитировал сумасшествие. Борян, кстати, заслуживает отдельного внимания. В дурке он чувствовал себя неуютно, но, в отличии от того персонажа Кизи, не бухтел и не нарывался. Днём он мирно валялся/гулял/ел/посещал процедуры, играл в карты на сигареты и чай, когда санитариат не видел, играл в шахматы, когда санитариат видел, читал какую-то эпопею про бешеного слепого. Но когда наступал вечер, то есть сразу после шестичасовых новостей, в нём что-то неуловимо менялось. К тому моменту, каквесь квалифицированный персонал покидал рабочие места он уже собирал кипятильный стенд в заднем отсеке второй палаты (о топологии второй палаты я ещё расскажу) и переодевался из треников в шорты. Понятно, что психов оставлять без надзора нельзя, поэтому в отделени оставались пара нянечек, одна-две медсестры и пара амбалов-санитаров, порой укомплектованных из особо сильных и сообразительных даунов из другого отделения, специализированного на работе с этим замечательным отклонением. К восьми часам вечера население отделение распределялось по основным точкам притяжения: бывшие нарки и наиболее сообразительные алкаши присутствовали при священнодействии Боряна над банкой с чифиром, интеллектуальная элита (большая часть которой уже не помнила имён) устраивала турнир в шахматы/шашки/тысячу по сложным правилам, а плебс плотно утыкался в огромный советский телевизор, висевший в холле. Я обычно бродил от тусовки к тусовке, собирая ништяки историй и пену комментариев в свою почти эйдетическую память. Как вы понимаете, я не мог пропустить первые в моей жизни чифироварки.

Обряд был сложен и красив. Правда. Смотрите, психам нельзя давать ни электроприборы, ни лезвия, ни спички. Особенно когда в отделении есть опытный суицидник. Поэтому провод (с вилкой на конце), банка, лезвия и спички ныкались в хитрые щели и тайники по всему отделению. Нельзя сказать что никто из персонала об этом не знал, однако, пока нарушения ТБ не заканчивались ничем, поэтому на них смотрели сквозь пальцы. Так вот, из матраса извлекалась вилка, из фанерок, положенных на кровать извлекались два бритвенных лезвия типа «Спутник», а из дырки в полу за батареей — коробок спичек. Святая святых, кровь и плоть обряда — литровая банка — извлекалась из ниши в вентиляции и промывалась с тщательностью, которой позавидовал бы Луи Пастер. Из пододеяльника выдёргивалась одна длинная нитка, минимум в метр длиной, а если получалось больше, то лучше. Выдёргиванием нитки занимался, собственно, наркоман Женя, который вечно проигрывался Боряну в пух и прах. После того, как все компоненты обретались на одном стенде, Борян, близоруко прищурившись, привязывал к заголённым концам провода лезвия. Концы провода были достаточно длинными, чтобы лезвия накладывались параллельно с разводкой одного контакта с одной стороны, а другого с другой. Спички продевались в центральную щель обоих лезвий. Если помните, щель эта имеет сложную шипастую форму. Так вот, заужения впивались в тело спичек, достаточно надёжно фиксируя металлические изделия на заданном растоянии. Затем, сложенная в три, а если длины хватало, в четыре раза продевалась в получившуюся корявую дельту нагревательного прибора. Нитка требовалась для того, чтобы лезвия не доставали до дна, которое от идущего тепла легко и непринуждённо могло треснуть, и обеспечить и без того страдающим от душевных болезней замечательные телесные травмы.

К моменту завершения трансформации уймы предметов в могущественный артефакт рядом с Боряном появлялась чистая банка, на две трети заполненная водопроводной водой. Самодельный кипятильник продевался в кольцо, вырезанное когда-то давно из обычной пластиковой крышки, и аккуратно погружался на определённую глубину (по моим наблюдениям это было 3-4 сантиметра от дна). Нитка натягивалась поперёк горловины банки так, чтобы закрепить степень погружения прибора, а после фиксировалась кольцом. Наступала первая фаза — кипячение.

После я не раз и не два сталкивался с разными правилами и техниками варения сего адового зелья, все они различались, однако, ввиду того, что наблюдал воочию я только то, что было в дурке я не могу ничего сказать об их результате. Как бы то ни было, все описания виденные мною обобщало то, что заварку в них всыпали в холодную воду, которую нагревали до кипения. Борян делал иначе. Он кипятил воду, причём кипятил долго. Затем вилка вынималась из розетки и в свежий кипяток засыпался чай (только листовой, гранулированный не допускался), который настаивался пару минут. После настаивание прямо самим кипятильником заварка мешалась, после чего кипятильник снова включался. Как только над банкой вырастала шапка из заварки вилка снова выдиралась и теперь молодой чифир отдыхал минут семь-восемь. Последнее втыкание вилки уже не создавало шапки — заварка уже тонула — поэтому кипячение велось до 3-5 минут (время определял Борян, ориентируясь на состав всыпапнных компонентов), после чего кипятильник отключался и демонтировался, а банка накрывалась какой-нибудь чистой тряпицей типа носового платка. Пока компоненты ныкались по нычкам (чифир ни разу не варился более одного раза за вечер) банка остывала до комфортных 60 градусов Цельсия. Всё это время Борян был сосредоточенно величественен и беспокоен одновременно. Когда, наконец, он понимал, что время пришло, то напряжённой рукой он снимал заварочную салфетку с горловины и наливал чёрную жижу из банки в свой стакан. Выждав уважительную секунду он выпивал тот первый глоток и зажмуривался. Лицо его преображалось и он аккуратно разливал содержимое по заранее расставленным кружкам равными порциями, проявляя чудеса глазомера. Остатки из банки он выливал в свою чашку, а банку отдавал кому-нибудь из особо проигравшихся за день участников этого подпольного клуба. Что характерно (и этого я не встречал во всяких интернет-описаниях), заврка всегда выкидывалась. Борян это пояснял тем, что вторяки пить — себя не беречь. И что жадных не уважают. После распития чифира кружок расползался по своим делам, а Борян шёл к женской части персонала. Не могу сказать чем он там занимался — рядом не стоял, свечку не держал, но возвращался он, как правило, через час, а то и через два, довольный как кот.

Как ни странно тогда мне было это осознавать — Борян был на удивление неплохим собеседником. При том что после своего слесарного ПТУ он промышлял всяким малозаконным бизнесом, связанным в основном с производством кустарного оружия и инструментов, он был очень начитан, обладал приятной речью, не отягощённой ни матом, ни воровским арго, умел слушать, а главное слушал вдумчиво, вовремя и уместно задавая уточняющие вопросы тем, кто с ним разговаривал. Чаще всего он говорил с татароликим попом Юрой и с Математиком, причём ухитрялся поддерживать разговор длительное время, удивительным образом обходя те темы, которые могли как-то огорчить собеседников. Более того, общавшиеся с ним пациенты, как правило, чувствовали себя комфортнее в течении длительного времени после беседы. Исключением был суицидник Саша, который вызывал у Боряна массу целый спектр эмоций. Правда спектр этот был ограничен с одной стороны отвращением, а с другой презрением. Сам Саша этого видимо не понимал и время от времени вступал в обычные социальные взаимодействия с Боряном. Более того, Сашу, как мотылька на огонь к Боряну тянуло. Не в сексуальном смысле, извращенцы! Просто, как тянет слабого человека к сильному. Борян же, по каким-то известным ему одному причинам, никогда никого не слал напрямую. Поэтому общество Саши он регулярно, со стоическим терпением переносил. Как правило это длилось два-три дня, после чего Борян не выдерживал и начинал тонко тралить ранимого Александра, причём даже не на прямую, а умело манипулируя окружающими. Это длилось ещё пару дней и заканчивалось жуткой и жалкой истерикой Саши, который после своего публичного самоунижения изобретал очередной способ самовыпила. Причём почти успешный. Так как самовыпил пациента был ситуацией неприемлемой для Боряна, тот со вздохом спасал малахольного Сашу, после чего цикл повторялся снова.

Правла к концу третьей недели моего пребывания в жёлтом доме что-то пошло не так. Очередная истерика Саши не была прервана санитаром (ранее они применяли аминозиновые инъекции ко всем, кто вдруг начинал как-то резко отличаться от большинства) и мальчик Саша произвёл неожиданные для всех действия. Прервав свои бессвязные слёзные крики «Да, я... Вы же все... Ничего!!! Вы не понимаете, я... А вы... А я!» — он внезапно рванул в холл, где ещё стояли обеденные тарелки, разбил одну из них об стол и оставшимся в руке осколком начал полосовать себе тело и лицо. Не то чтобы порезы были глубокими, но кровоточили они знатно и вызвали нездоровый ажиотаж у всех присутствующих. Внезапно вспомнивший о своих обязанностях санитар заломал беснующегося одной левой, а правой всадил ему в филей несколько кубов аминазина, после чего утащил окровавленного истерика в кабинет главврача.

Через пару дней Саша вернулся в общие палаты отделения весь в зелёнке, пасмурный и характерно туповатый. Как мне сказали это был не уникальный случай, и что пара санитаров уже лишилась премии по его вине. Так как отделение у нас по прежнему оставалось не буйным тарелки оставили керамические, хотя главврач, естественно пригрозил переходом на пластик. И, да, Сашиной репутации это никак не повредило. Его как не любили раньше, так же и продолжали не любить и после прецедента. Когда его подотпустило от нейролептиков и транков он возобновил свои попытки социализации с Боряном... Короче всё вернулось на круги своя. И когда я это осознал (то есть незадолго до выхода из больницы) мне вдруг стало страшно. Эта ничем не колеблемая неизменность, подёрнутая тиной, напугала меня гораздо сильнее, чем кровавый фейерверк Саши или истории Юры (их я ещё расскажу). На тот момент я уже знал, что буквально по стечению обстоятельств не остался на дополнительное психиатрическое обследование в этом отделении, тихом, мирном и спокойном, неизменном и стабильном болотце выстроившихся социальных связей. Чуваки, армия и тюрьма тогда мне показались гораздо мене страшными перспективами, так как нахождение в них было строго ограниченно законом, а в дурке ты остаёшься до тех пор, пока доктор не решит, что ты здоров.

Кстати, коль скоро я заговорил о здоровье надо закончить мой рассказ о Боряне. Как вы понимаете, нахождение в дурке на казённых харчах требовало от Боряна некоторых вложений в психиатрическую науку. Дело в том, что, по его словам, в тюрячке его ждала неизбежная расправа со стороны ментов. Он рассказывал довольно убедительную историю о каком-то конфликте между заключёнными и тюремщиками, в который вмешалась прокуратура и он имел к этому непосредственное отношение. Не буду оценивать правдивость его слов, но факт остаётся фактом — Борян предпочитал оставаться в дурке. Поэтому он время от времени проводил маленький, но красивый спектакль. Я застал один из таких. В послеобеденное время, когда главврач вот-вот уйдёт, Борян подходил к решётке на окне (а решётки в дурке расположены с жилой, а не с уличной части проёма, причём с выносом, чтобы не было возможности дотянуться до стекла без дополнительных инструментов), брался за неё и пытался её выломать. При этом он до крови закусывал губы, закатывал глаза и что-то бормотал. Тряс решётку он серьёзно, так что с ладоней обдиралась кожа, а штыри-опоры, на которые была приварена решётка ходили ходуном. Это длилось не дольше минуты, потом санитары заламывали Боряна, обкалывали чем-то и уводили куда-то. Из этого куда-то Борян возращался обтранкованный, но приходил в норму через пару дней. По его словам, он объяснял ведущей его врачихе своё поведение тем, что испытывал приступ панической атаки спровоцированной словами одного из пациентов. На вопрос «Какого именно?» называл алкоголика Николая (или Романа, я уже не помню точно) и счастливо получал своё корректирующее лечение. На отделении человека с таким именем, насколько я знаю, не было.

Добавить пост

Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.
Для форматирования текста используется Markdown.